В защиту либералов

В дискуссии о ценности свободы и несвободы, как персональных, так и общественных, яркой иллюстрацией различия является образ, который высказал выдающийся австрийский биолог Конрад Лоренц в своей Нобелевской речи в 1973 году: «Червяк может изгибаться как угодно, но в отличие от человека не может стоять». Смысл этой метафоры в том, что червяк обладает большим количеством степеней свободы, чем позвоночное, но это лишает его тех возможностей и преимуществ, которые обладают существа с жёстким скелетом. Скелет уменьшает количество свободы одного (низшего) порядка, взамен расширяя поле возможностей другого (более высокого) порядка.

Проекция этого тезиса  на идеологический ландшафт общества оказывается язвительной для либералов, в общем случае стремящихся количество свободы в обществе увеличить. В рамках метафоры Лоренца, можно сказать, что они пытаются превратить общество в беспозвоночное существо, способное изгибаться в любую сторону под действием “невидимой” и потому не возбуждающей протеста “руки рынка”. Действительно, чтобы общество могло стоять в принципе или смогло выстоять  в некую трудную минуту, ему нужно пожертвовать свободами. Однако, чтобы оно могло двигаться и развиваться (то есть не стоять), ему нужно рискнуть частью устойчивости, частью жёсткости. Вестибулярный аппарат животного занимается управлением ситуацией, когда жёсткость скелета позволяет стоять, а ограниченная свобода в суставах и мышцах позволяет двигаться. Вестибулярный аппарат общества же, имеет риск и часто попадает в ситуацию интоксикации какой-либо из экстремальных идей — эмансипации или тоталитарности, что оборачивается падениями государств и потрясениями для обществ.

Исповедовать либеральные взгляды было прогрессивно в XVII, максимум в начале XX-го века, когда Модерн ещё освобождался от закостенелости премодерновых религиозных догм и преодолевал пределы роста натурального дотехнологического хозяйства. С середины XX-го века, когда эмансипация уже начала входить в свой максимум и, соответственно, начинался глобальный “откат” волны демократизации (по схеме Хантингтона), либерализм постепенно становится регрессивной идеологией, к концу столетия окончательно выродившись в заповедник романтиков или агентов хаотизации. Системные законы, которые могут игнорироваться цветущими теоретиками, но не жадными до успеха практиками, неумолимо разворачивают ситуацию таким образом, что более либеральные общества оказываются менее конкурентоспособными. Речь не идёт о некой экономике в сферическом вакууме, где полная свобода есть безусловное благо, а о реальных исторических ситуациях. США забрались на вершину миру не только потому, что имели большее географическое, этносоциальное, экономические и политическое пространство для больших свобод, но и не в последнюю очередь потому что вовремя устраняли из общества несвоевременные или опасные свободы. В качестве яркого примера можно привести конфискацию золота в соответствии с указом № 6102, подписанным президентом США Рузвельтом в 1933-ем году, но общий тренд на сворачивание демократии был взят американской политической элитой после жёсткого подавления антивоенных волнений в 60-ых годах ХХ-го века, а также в результате предвидения будущих политических и экономических трудностей, связанных с развитием среднего класса после завершения  “Les trentes glorieuses” — “славного” послевоенного тридцатилетия.

В обществах стран Восточной Европы и экс-СССР, которые в полной мере вкусили плодов либерализации и прочувствовали разницу, противостоять либерализму сейчас является прогрессивной позицией. В пафосе этого противостояния многие доходят до предельных «тоталитарных» установок, связывая пагубные социальных процессы именно с обилием свобод и толерантностей. Это могут быть как теории общественного единства на этнорасовой, национальной, классовой или религиозной основе, чаще остающиеся только теориями, так и достаточно успешные практики тотального технологичного контроля. Новая фактическая организация управления обществом опережает знание о себе, она не является предметом общепринятой политологии и не институализирована явно в политическом и идеологическом поле. Потому, старые либеральные доктрины плохо воспринимают проблематику этих дисциплинарных ограничений, и проблематизировать освобождение уже не в состоянии. Однако, колёса истории вращаются, и идеи новой свободы будут ещё востребованы в [пост]успешных тоталитарных обществах ближайшего настоящего и будущего, но только после того, как время полностью переварит постмодерновых старолибералов  — как это случилось с какими-нибудь вольными ковбоями прерий или беглыми донскими крестьянами — они стали частью имперской структуры и имперской культуры.

Нынешние либералы — это вымирающий вид травоядных угасающего общества Модерна, теряющий ареалы обитания из-за вымерзания пастбищ. Их нужно занести в Красную Книгу, бальзамировать и хранить в формалине. Ибо многие (или большинство) из тех, кто пока ещё формально записывает себя в последователи чего-то либерального, уже исключительно из-за инстинктивных способностей к адаптации, не желая превращаться в “нестоящего червя», фактически сформировали жёсткий скелет и превратились в обычных «тоталитарных» хищников, разве что по старой привычке носящих пёструю летнюю либеральную раскраску. Но отстаивают они не либеральную идею, как содержательную формализацию известных общественных целей, а лишь некоторую привычную и выхолощенную в чистую болтовню социально-политическую позицию, как средство к существованию и материальному благополучию — пока эта позиция в политическом ландшафте признаётся и потому финансируется. Но этот ландшафт на глазах меняется во всём мире, и места и денег для них остаётся всё меньше. Тех же, кто действительно остаётся верен светлой либеральной мечте, и избавлен он конъюнктурных примесей, нужно сохранить для следующего витка, как педагогические артефакты. Следовало бы сохранить эти идеи и фигуры от уничтожения тоталитарным мобилизационным катком с одной стороны, и с другой — не позволить нынешним «нечистым» постлибералам занять места коагуляции идей новой свободы в умах будущих поколений.

Движителями идей свободы всегда являются подростки и молодёжь; из кипящего бульона их гормональных бунтов и идеалистических капризов постепенно выкристаллизовываются новые опоры общества. Качество этого процесса зависит от качества воспитания, качества концептуальных, ценностных, моральных установок, которые составляют интеллектуальную инфраструктуру бунта, которая, впрочем, обычно плохо осознаётся самими бунтарями. Для государства, которое видит себя сквозь поколения, необходимо управлять этим процессом. Более грамотным подходом представляется здесь не вложение исключительно в повышение жёсткости «скелета», в структуры порядка — охраняющие и подавляющие институты государства, которые могут помочь в удержании власти во время шатаний, а в образование и воспитание, как среду развития, которое может канализировать общественный эволюционный бунт в конструктивное русло без особых пенитенциарных воздействий. Для этой цели здравые либеральные идеи как раз могут сыграть свою доброкачественную роль. Именно поэтому нужно выдержать и такт, и определённый пуризм в отношениях к теряющему в данное время популярность и практический смысл либерализму.

Добавить комментарий