Архив метки: mobilizatsiya

О протестах и гражданской ответственности

В Гамбурге 22 декабря 2013 полицейские избили мирную акцию протеста против изъятия у германской общественной организации её здания и задержали около 120 человек.

В сентябре 2011 года Всеобщая итальянская конфедерация труда организовала общенациональную забастовку против программы сокращения государственного бюджета на €47 млрд. В ряде городов демонстрация переросла в массовые беспорядки и драки с полицией.

В марте 2011 года в Хорватии протестовали против присоединения страны к ЕС и разгула коррупции. Несколько тысяч демонстрантов, требующих отставки правительства, пытались пройти маршем по Загребу, но были остановлены полицией.

В октябре 2010 года массовые беспорядки во Франции вызвал законопроект о пенсионной реформе, предусматривающий увеличение возраста выхода на пенсию с 60 до 62 лет. В основном, протестовали студенты и школьники, а всего, по данным профсоюзов, на улицы вышли около 3 млн. человек.

В Афинах в декабре 2008 года полицейский застрелил подростка, что послужило поводом для крупномасштабных акций протеста и активных столкновений с полицией.

В 2005 году акции протеста французских студентов, школьников и преподавателей против реформы образования подавлялись резиновыми дубинками и слезоточивым газом.

В декабре 2002 года чешские фермеры, съехавшиеся в Прагу со всей страны, протестовали против дискриминации чешского сельского хозяйства со стороны Евросоюза.

Такой кричащей фактуры по событиям в Евросоюзе можно насобирать очень много, и в этом списке приведены далеко не самые громкие выступления и столкновения. Протестные выступления в Беларуси и даже не Украине на этом фоне выглядят мелковато. Причём, эта мелковатость выражается в нескольких перспективах. Как в масштабе мотива – отдельный мелкий налог в Беларуси против, например, серьёзного урезания финансирования бюджетных расходов в Италии или Испании. Так и в масштабе протеста – несколько смущённых автомобилистов на «аварийке», которых ГАИ «спасло» за считанные минуты, с десятком-другим улюлюкающих пешеходов из группы поддержки на тротуаре, против сотен тысяч французов, вышедших против легализации гомосексуальных браков или увеличения пенсионного возраста.

Народная традиция кряхтеть и сетовать на власть существует везде. В 2002 году в Берлине средних лет владелец небольшого берлинского кафе, протирая стаканы, в пустом вечернем зале жаловался мне на «это дурацкое ойро». При том, что как раз Германия от «ойро» получает больше всех и за счёт всех остальных. В Беларуси эта традиция развита, по-видимому, гораздо сильнее. А накал критики часто переходит предел, когда «критикой» позиция человека уже не может называться – в силу отсутствия в ней сколь-нибудь значимой рациональной составляющей. Всё на эмоциях. Как часто бывает, рост благосостояния в государстве – он случается сам по себе или даже «вопреки» правительству, а вот налоги и пошлины – это насилие зловредных кровопийц в правительстве.

Но, всё же, при всей наивной плутоватости таких позиций, на то и щука в реке, чтоб карась не дремал. Без жёсткой критики власть совсем потеряет ощущение реальности, и потому традициям организованного воспитания властных верхов белорусам можно и нужно учиться. Однако с этим связан ряд существенных проблем. Обратим внимание на три из них.

1. Кризисная ситуация во всей Европе делает либеральные и популистские меры опасными для устойчивости государств, как Евросоюза, так и за его пределами.

Констатация протестов и полицейского насилия в Европе в начале статьи приведена не для того, чтобы позлорадствовать или поехидничать. Хотя, многим деятелям, подымающим шум и гам по поводу действий белорусского ОМОНа, не мешает иногда ради приличия сравнивать жёсткость работы спецподразделений, применяемые спецсредства и количество жертв в Беларуси и в странах «развитой демократии».

Власти – и белорусские, и западноевропейские, как видим, пытаются сохранить дисциплину в стране. Политический режим в Евросоюзе после Второй Мировой создал конфигурацию, где часть политических течений оказалась вытеснена в «маргинальные» позиции. С тем, как политический и экономический кризис в Европе набирает обороты, политический мэйнстрим становится всё менее привлекателен – вводимые на государственном уровне нормы, объявляемые цивилизационными ценностями, вызывают глубокий протест в обществах. А альтернативные центры и лидеры, вроде Марин Ле Пен, дискредитируются и выдавливаются на периферию, хоть и получают поддержку населения. Это создаёт свои очаги напряжённости.

В Европе нет пока необходимости проводить масштабные политические чистки, за исключением посадки экстремистов, занявшихся прямым насилием. Отставные офицеры Бундесвера в частных беседах описывали, каким образом осуществлялось давление на членов и сочувствующих партии «Немецкий народный союз» (Deutsche Volksunion DVU). Эта партия в 1999-ом прошла в ландтаг Бранденбурга, а к 2011 году потеряла половину численности и, в конце концов, была вынуждена прекратить существование, слившись с НДПГ, на которую так же давят, пытаясь запретить по идеологическим мотивам. Можно принимать или осуждать идеологическую позицию партий – несомненно, правого толка. Но это факт, что, по крайней мере, 700 тысяч человек, поддерживающие партию на выборах в бундестаг с 2005-го года, лишаются своего представительства в политической сфере далеко не демократическими методами. Что говорит о том, что власти Германии вполне готовы на применение полицейской силы и административного ресурса, когда речь идёт о политической и экономической стабильности страны.

Каждый читатель может наблюдать драму благополучных когда-то стран Южной Европы, где правительство вынуждено применять очень жёсткие меры в попытках вырулить из катастрофической экономической ситуации. Градус ненависти к власти там так же высок, но при трезвом взгляде очевидно, что ни правительство, ни оппоненты не имеют «серебряной пули» для решения местных проблем, ибо проблемы эти являются проблемами ЕС в целом и, более того, обусловлены болезнями глобальной финансовой системы. Эти проблемы никак не могут быть решены на местном уровне. Правительства могут лишь маневрировать, чтобы не дать ситуации перерасти в социальную катастрофу, и совместно искать решения на уровне Европарламента и глобальных финансовых институций.

Очевидно, что протестующим нет дела до этих тонкостей и они реагируют только на очевидное ухудшение своего материального положения, списывая это исключительно на неэффективность государственного управления. Но при детальном рассмотрении так же становится очевидно, что, при всей безусловной необходимости изменений в политике и экономике, слепое потакание настроениям бунтующих приведёт только к бо́льшим страданиями, а то и к развалу государства, как это уже происходит в Испании.

Здесь мы подходим к ещё двум проблемам, которые являются двумя сторонами одной медали.

2. Население страны, граждане государства часто отказываются вести себя ответственно по отношению к сложным процессам, происходящим со страной.

Гражданское неповиновение, протесты – это, конечно, проявление гражданской позиции. Хотя, точнее будет назвать это обозначением гражданской инерции и гражданской вязкости.  Инерция – «свойство тела сохранять состояние покоя или движения, сопротивляясь воздействию внешних сил». Выражение неприятия действий власти – не есть инициированное действие, это реакция, противление чьей-то воле, а не самостоятельный стратегический ход.

При этом такое противодействие весьма избирательно. В последние несколько десятков лет, «воздействия» известных сил двигали развитие государств на Западе в сторону повышения материального положения широких масс, что известно как welfare state. Это сопровождалось действительным ростом благосостояния, хотя зачастую за счёт весьма опасных (как стало ясно позже) методов, таких как наращивание и рефинансирование госдолга. Это был по факту обмен необходимостей своего будущего на блага своего настоящего, стратегически недальновидный и рискованный шаг. Он, однако, не вызывал таких протестов, которые выстрелили только в момент сокращения этого социального довольствия. Сейчас, когда эта игра привела к закономерно плачевному результату, общество отказывает связать эти два процесса, отказывается взять на себя ответственность за свою историю. Массы предпочитают возложить вину за свои текущие беды на правительство.

Средства, пущенные на подъём средней заработной платы в Беларуси до знаменитых «500 баксов» могли бы быть израсходованы на модернизацию средств производства, упрочению позиций критичных для государства предприятий или развитие технологий. Но были пущены на повышение дохода населения. Покричав от нетерпения «дзе мае пяццот баксаў», но дождавшись их, граждане не отпраздновали это достижение выходом на улицы с разноцветными шариками, а то и вовсе забыли записать это достижение в актив правительству: всё как-то само растёт в нашем огороде.

Можно только радоваться, что благосостояние белорусов растёт, и что медианный доход белоруса уже находится на 32-ом месте в рейтинге из 131 страны по данным Gallup. Прекрасно, если мы сможем подняться выше в этом списке, но, если быть реалистами – не будем ли мы потом кусать локти?

Любой ответственный предприниматель, радеющий за своё предприятие, понимает, что тратить слишком много из дохода на развлечения, гаджеты и сладости – значит выводить средства из процесса развития фирмы, что может оказаться фатальным для её конкурентоспособности в нашем непростом мире. И, наверное, каждый может припомнить знакомого, который в этом вопросе рачителен до прижимистости, от чего могут страдать и наёмные рабочие.

Здравый баланс в этом вопросе, как на предприятии, так и в государстве, найти непросто, так как он зависит от многих переменных. Но насколько широко, и ставится ли вообще в нашем обществе такой вопрос? По-видимому, гораздо более широкое хождение имеют позиции капризного потребителя, у которого насильно изымают «честно заработанные блага». Безотносительно качества государственного управления, данная позиция сильно отличается от позиции ответственного гражданина, способного разделять и победы, и невзгоды своего народа и государства, и, главное – ответственно участвовать в управлении страной.

И третий вопрос касается именно этой темы.

3. Государство не имеет эффективных механизмов для вовлечения граждан в решение важных государственных вопросов, а часто просто игнорирует данную необходимость. И это само по себе составляет проблему, которую общество решает плохо.

И речь идёт не только о белорусском государстве, хотя оно стоит в центре нашего внимания. По данным опроса Германского Фонда Маршалла «Трансатлантические Тренды» в 2012 году, стало видно, что 76% европейцев (в отдельных странах до 90%) и 64% американцев чувствуют, что их экономические системы работают на интересы отдельных представителей общества, а не на общество в целом. В 2013 эти числа, соответственно, составили уже 82% (с максимумом в 93%) и 68%. За этот год на 5 пунктов до 62% в Европе и на 12 пунктов до 64% в Америке увеличилось количество граждан, не доверяющих политике своих государств. То есть, люди повсеместно чувствуют как проблемы, так и свою неспособность повлиять на государственное управление. Можно сравнить эти мировые данные с белорусскими: рейтинг доверия и недоверия белорусов Президенту, соответственно, 46,7% и 36,7%, а мнения насчёт того, находится ли белорусская экономика в кризисе придерживаются 59,8% опрошенных, по данным НИИСЭПИ на конец 2013 года.

Беларусь имеет массу проблем с государственным управлением на всех уровнях. Массовое суждение на этот счёт, как и во многих других случаях, агрессивно-требовательное. Но, каждый белорус, отработавший сколь-нибудь значительный промежуток времени на белорусских предприятиях, как государственных, так и частных, положа руку на сердце должен признать, что эти пороки есть в первую очередь пороки общей культуры управления, которые лишь могут усиливаться в каких-то конкретных местах поведением конкретных индивидуумов.

Можно, конечно, вызвать демонов «авторитаризма», «диктатуры» или «оккупации», известных козлов отпущения, на которых часто сваливают любого рода проблемы. Бумага всё стерпит, но такая инфантильная и безответственная позиция лишь усугубляет реальную ситуацию. Наверное, каждый наёмный работник любого уровня, или руководители разных рангов, в том числе в частных организациях, могут привести примеры бардака или очковтирательства, игр «я начальник, ты дурак», бесхозяйственности и наплевательского отношения к своему или к общему делу. Более того, вряд ли кто-либо сам избежал такого греха. Поэтому, тот факт, что представители белорусской власти часто или редко принимают бездумные решения, а то и ведут себя неподобающе – это не проблема некой засланной с Марса «кровожадной власти», это проблема твоего соседа-белоруса, соседа твоего соседа и тебя самого. Так же как многие события и многие нашими согражданами – общая гордость, часть нашей общей культуры, так же и проблемы государства являются общими, решение которых зависит не от «власти», а от каждого конкретного гражданина.

Несомненно, белорусская система власти требует реформирования, вплоть до изменения авторитарной организации государственного управления, которая, при некоторых среднесрочных преимуществах, являет собой большую стратегическую уязвимость для государства. Но ответственный гражданин, избавленный от инфантильных капризов, должен понимать разницу между «реформой» и «разрушением». Крики «тут ничего невозможно изменить, только уничтожать» лишь выдают интеллектуальную импотенцию и склонность к аффектам. Когда человек не может различать структуру проблемы и вырабатывать детальный план решения, с постановкой задач по приоритетам в условиях ограниченных временных, материальных и социальных ресурсов, и при этом не способен признать своей неспособности, ему остаётся только завести шарманку о том, что нужно менять всё. То есть – неизвестно что, неизвестно как и неизвестно зачем.

Изменять управление можно и нужно. Но для любой развитой корпорации или бюрократической системы самоизменение – задача далеко не тривиальная, и составляет огромной сложности вызов. Над проблемами организационного менеджмента на Западе и на Востоке бьются десятки институтов и тысячи светлых голов. На площадь же выходят люди, которые требуют всё и сейчас.

Нужно понять и развить в государственной политике тот факт, что именно ощущение, что от тебя что-то зависит и может повысить градус ответственности граждан. В нашем государстве, и, как можно видеть по статистике, в странах Европы и Америки, с этим существуют серьёзные проблемы. Однако, несмотря на стенания ангажированной и беспомощной публики, в Беларуси есть возможности для исправления положения, если заниматься именно этим, а не пустым критиканством.

Следует принять, что люди, сидящие на управленческих позициях, не всегда хорошо понимают, как совершить ту или иную реформу, даже когда понимают всю важность этого и хотят её осуществить. В том числе – как создать систему вовлечения новых талантливых людей в иерархию госуправления. Бессмысленно с ожесточением пенять им это незнание – это общий для всех крупных организаций и болезненный момент. Однако, это важный аспект, достойный внимания и критики. Кадровая проблема перед государством стояла всегда, и в последнее время озвучивается с самых верхов: и Александр Лукашенко, и глава АП Андрей Кобяков, и ещё несколько высокопоставленных чиновников недавно сделали заявления относительно наполнения государственного аппарата качественными кадрами. Будем надеяться, за этим последуют какие-то действия.

Почему бы людям, занятым критикой государственного управления, не пойти и не заняться практической реализацией реформ в государстве? Не потому ли, что это предполагает сложную работу, ответственность, отказ от многих розовых (или как сажа чёрных) представлений о реальности, в которой существует белорусская власть? И наконец – за твои решения и действия на государственном посту твои бывшие товарищи будут критиковать уже тебя – а кто из кухонных или площадных умников готов поручиться за свою безупречную эффективность?

Гораздо легче занять место в анонимной толпе, скандируя в небо лозунги и теша себя самосознанием «активного гражданина», которому кто-то что-то должен, но сам который – никому и ничего. Но это ли тот идеал гражданского общества, о котором так много говорят в протестной среде? Если да, это сильно отстоит от представлений тех людей, которые когда-то создали и реализовали это понятие своей жизнью, и потому такое общество долго не проживёт. И даже если мы говорим о специализации в обществе, когда «каждый должен хорошо делать своё дело», включая чиновника, то не является ли глупостью указывать чиновнику что ему делать криками с площади, а не за общим рабочим столом?

Проект «Цитадель» с момента начала своего существования поставил перед собой задачу заниматься не криками на площадях и подростковыми протестами, а коррекцией управления страной, начиная с доступных, пусть и малых дел. Девизом этого стал принцип «менять управление страной, а не бороться за власть». Для нас это – проявление гражданского самосознания, гражданской дисциплины и гражданской ответственности. Эта поддержка государства, res publica – «народного дела», как бы многим не хотелось представить обратное, стоит далеко от лебезения перед власть имущими или слепого поддакивания решениям властей. Исходя из собственного опыта работы с госорганами в течение нескольких лет, мы можем показать, что конструктивные предложения при должной настойчивости рано или поздно находят своего получателя в различного рода инстанциях, при всех бюрократических, идеологических, меркантильных или иного рода препонах.

На наш взгляд, и для белорусов, и для других европейских народов, важным или даже жизненно необходимым в настоящее время является не устраивание погромов административных зданий или заторов на проспектах, а мобилизация вокруг поиска эффективных средств управления и самоуправления. При этом те самые досадные внутренние и внешние проблемы, которые, по мнению некоторых, кто-то должен за них устранить, нужно принять во внимание и решать – как решаются все остальные проблемы: используя разум и волю.

Демократия: изъятие мечты

Существующие системы международных отношений и формы внутриполитического устройства современных государств неадекватны вызовам времени. Этот тезис привлекает всё больше внимания с ростом количества проявляющихся симптомов мирового кризиса и накалом событий. Наш глобализированный и связный мир не позволит какому-либо обществу измениться обособленно от окружения, как и любые изменения в международной обстановке не пройдут незаметно для любого государства. Это значит, что даже национальные реформы неизбежно следует сопрягать с глобальными трендами. Попробуем обратить внимание на некоторые факторы, значимо определяющие совокупную эволюцию политических систем в стратегическом плане.

Новая ловушка

Если судить по известному произведению Томаса Мальтуса[1], написанного в конце XVIII-го века, то главным риском цивилизационного роста является перенаселение. График, иллюстрирующий «мальтузианскую ловушку», есть прямая линейного роста производства средств существования, от которой уходит вверх экспонента роста численности населения. В целом его предсказания о продовольственном коллапсе не сбылись, а неомальтузианские рецидивы современности встречают сильную контраргументацию, как, например, у Бьёрна Ломборга  в «The Skeptical Environmentalist»[2]. Проблема перенаселения искусственно раздута, говорят они. Если посчитать, сколько места для жизни нужно нынешним 7 млрд. жителей Земли, то, как ни удивительно, все они смогут комфортно стоять каждый на пятачке в 1 кв. метр в границах Малого московского кольца, а внутри «Большой бетонки» А108 всем землянам хватит места и на кровать с тумбочкой. (Важно, чтобы этот факт не стал руководством к действию для московского градоначальника).

Достаточно проницательный Мальтус сегодняшнего времени, по-видимому, вряд ли бы обратился к продовольственному кризису. Говорить сегодня исключительно о количестве людей не имеет большого смысла. Более важным представляется не голый факт наличия индивидуума, а то количество и связность социальных состояний, которое он производит или изменение которых инициирует, и которые в сверхсумме и составляют то, что мы называем «социумом».

Интегрированный в общество человек массово производит такие состояния в каждой из множества своих ипостасей: избиратель, налогоплательщик, предприниматель, житель города, культурный или политический агент, абонент службы и т.д. Коммуникация состояний порождает лавину других, второй, третий фронт, которые невообразимым образом интерферируют: стоит только взглянуть на медийное эхо, которое сопровождает любое политическое событие. Провести границу между значимыми и незначимыми для политических процессов событиями в общем случае очень непросто.

На графике более актуальной для нынешнего времени «ловушки» стоило бы изобразить другие величины: экспоненциальный рост количества разнообразных социальных состояний против медленно растущей способности человека понимать их и управлять ими, и ещё более пологую кривую роста количества необходимой для управления ими инфраструктуры.

Государственное управление в XXI-ом веке неожиданно столкнулось лицом с многочисленным, высокосвязным, глобализированным, информатизированным, высокоскоростным и динамичным социумом, аналогов чему никогда не было в истории. Количество активных субъектов в обществе и их требований к государству растёт, как растёт и количество информации, необходимой для принятия взвешенных решений. В то же время структура общественных институтов и методы организации социума эволюционируют ползком, и местами застыли в феодально-племенном времени. Ответственные за это лица в государствах, стоя лицом к лицу с непониманием этих процессов, нестабильностью в обществе и нефункциональностью государственных институтов, больше тратят на личное выживание в политической конъюнктуре, чем на стратегическое управление обществом. Решения, принятые в таких условиях, приносят общее будущее в жертву личному настоящему. Политолог Дж.Сартори в статье “Will Democracy Kill Democracy?”[3] ещё в 70-ых заметил: «Мы слепо преследуем непропорциональные цели, что влечёт за собой полностью неуправляемые и опасные перегрузки. Мы начинаем понимать, что в благополучных демократиях мы живём не по средствам. Ещё более печально то, что мы также живём без понимания того, что мы делаем».

Инфраструктура государств не способна качественно справляться с этими «перегрузками», также как социология или политическая наука не способны качественно их объяснять. Частные улучшения государственного управления, такие как реформа избирательного кодекса или перераспределение полномочий между центром и периферией не решают проблемы, что видно просто из сравнения масштаба проблемы и предлагаемых решений. Закрывать глаза на это можно до тех пор, пока качественные проблемы государства получается компенсировать количественно: итерациями «Quantitative Easing» в США или нефтегазовой подушкой в России. Но конец этой верёвочки давно выскользнул из области «футуристических прогнозов» – мир балансирует на грани.

Таков вопрос выживания общества в наступившую эпоху свершившейся глобализации: как общественные и государственные институты могут качественно эволюционировать, чтобы предотвратить падение общества в хаос, хаос совсем не «управляемый», и без всякой «стратегии»? Как обеспечить развитие общества в, по сути, неизвестном нам новом мире?

Скепсис насчёт демократии

Принято считать, что «развитый мир» живёт в демократии, а все остальные туда либо усердно стремятся, либо будут заведены туда за ухо. Демократия и демократизация – это слова-фетиши современности, иконы политического дискурса. «Укреплять демократию» тождественно «укреплению общества», по крайней мере, так говорят. Делают же, и всё чаще, абсолютно противоположное. Что это – шизофрения или некая многоплановая активность? То, что демократический строй в доброкачественном виде имеет большие достоинства, оспаривать бесполезно. Но компенсируют ли эти достоинства его недостатки? И насколько этот строй приспособлен к тем реалиям, в которые мы вступили, чтобы быть целью какого-то развития?

Один из влиятельнейших американских политологов, Сэмюэль Хантингтон, в 1968-ом году опубликовал работу под названием «Политический порядок в меняющихся обществах»[4], где впервые бросил вызов господствующим в то время «теориям модернизации». Последние пытались теоретически узаконить распространённый оптимизм на счёт того, что имевший тогда место экономический рост неуклонен, и влечёт за собой благотворное развитие всех сторон жизни общества, подталкивая эволюцию ценностей в сторону поддержки существующего политического порядка. Жизнь подтвердила его сомнения.

В своих последующих работах Хантингтон ввёл понятие «волны демократизации», то есть «группу переходов от недемократических режимов к демократическим, происходящих в определённый период времени, количество которых значительно превышает количество переходов в противоположном направлении в данный период»[5], и показал, что каждая такая волна сопровождается «откатом» – восстановлением в какой-то части государств недемократических режимов. Хантингтон определил три таких волны демократизации, в последнюю из которых, начавшуюся в 1974-ом, вошло в том числе и падение коммунистических режимов в Восточной Европе и России. Сейчас, однако, можно констатировать, что «авторитарный транзит», то есть возврат к авторитарному правлению, в той или иной степени произошёл в большинстве постсоветских республик.

На фоне смены «демократического транзита» на «авторитарный» и обратно в тех частях мира, которые пентагонский стратег Т.Барнетт в 2004-ом[6] окрестил «неинтегрованной брешью» (Non-Integrated Gap) и «новым ядром» (New Core), внутренняя политическая стабильность США и всего «старого ядра» (Old Core) может показаться высокой. Но ещё в 1975-ом известный доклад под названием «Кризис демократии»[7], подготовленный по заказу «Трёхсторонней комиссии» с участием всё того же Хантингтона, констатировал системные проблемы в демократических обществах, которые ведут к потере политической управляемости и экономическому спаду. Доклад в своё время подвёл черту под «Les trentes glorieuses» — «славного» послевоенного тридцатилетия успешного развития западных демократий.  Таким образом, середина 70-ых годов с одной стороны ознаменовалась стартом «волны демократизации» на периферийных от глобального «ядра» пространствах, а с другой стороны – ростом понимания внутри глобального истеблишмента, что западная демократия to the core[8] содержит системные проблемы и, по меньшей мере, подлежит модерации.

За годы, прошедшие с момента выхода доклада, эволюция западных демократий привела к уменьшению фактической способности избирателей влиять на политические решения. В 2012 году опрос Германского Фонда Маршалла «Трансатлантические Тренды»[9] показал, что 76% европейцев (в отдельных странах до 90%) и 64% американцев чувствуют, что их экономические системы работают на интересы элит, а не всего общества. В России такого мнения придерживаются 75%. Эти данные ещё раз иллюстрируют, что даже в «благополучных» западных странах политические системы давно и неуклонно удаляются от того эталонного образа свободы и демократии, который живёт в социальном мифе и опирающейся на него политической риторике. Это при том, что сложно найти более эмансипированное общество, чем в современной Европе.

Более сильное утверждение могло бы содержать тезис о том, что «авторитарный транзит» в особой форме происходит как раз внутри стран Старого Света – как системная реакция на проблемы с излишней либерализацией, которые грозят катастрофой. Это происходит не на политической поверхности, как это произошло, например, в Беларуси, а на другом уровне, где находятся главные рычаги управления курсом общества и системами его жизнеобеспечения. Что, в общем, давно не является большим секретом, несмотря на обилие конспирологической мишуры вокруг исследуемых тем.

Потворствование эмансипационным трендам и демократическим настроениям в широком обществе сопровождается фактическим изъятием у населения рычагов дискретного влияния на ситуацию. Низам остаётся только встряхивать систему бунтами, и героизировать одиночек, сумевших воспользоваться случаем. Противонаправленность процессов в современном мире можно проиллюстрировать как раз на примере скандалов с Wikileaks и Сноуденом. Глобальный доступ к любого рода информации даёт возможность спецслужбам следить за каждым вздохом, шагом  и контактом индивидуума, иннервированного мобильником, блогом, аккаунтом в социальной сети. С другой стороны, именно эта всеобщая связность позволяет одному человеку, получившему несколько страниц секретной информации, влиять на глобальные процессы и осложнять жизнь тем же спецслужбам. Можно было бы сказать: «Вот она, ‘демократия на расстоянии крика глашатая’, теперь каждый может быть услышанным так же, как на афинской площади во время экклесии». Всё бы хорошо, но количество присутствующих на этой «площади» увеличилось с тех пор на пять порядков.

Как становится всё более очевидно, «просто» больше свободы, больше демократии и больше гласности не тождественно ни большему контролю над ситуацией, ни тем более решению общественных проблем. Выход Сноудена вызвал общественный резонанс, в корабль американской администрации ударила волна возмущения. Но корабль не управляется волнами, волны могут его только погубить, для управления нужны лоция и компас.

Изъятие мечты

Либерализм – прекрасный строй для генерации в обществе всякого разнообразия: экономического, научного, политического и, как видим в конце концов, даже невообразимого спектра вариантов половой принадлежности. Это разнообразие, однако, нужно куда-то экспортировать. Долгое время, пока капитализм находил на планете место для экспансии, рыночно-либеральная среда была вполне комфортным местом для существования капитала и финансовых элит. Сейчас глобальный объём заполнен, места для экспансии нет, но всё ещё требуется сбрасывать куда-то тот избыток социальных состояний, которыми, по Хантингтону, социум «перегрузился». Однако  расширяться больше некуда, настала пора сжатия с повышением внутреннего социального давления. Происходит коренной сдвиг в американской и глобальной мир-системе. Похоже, демократия здесь не поможет сохранению устойчивости социальной системы в целом, и уж точно не спасёт её либеральная демократия.

Поэтому сейчас для Соединённых Штатов «демократия», особенно своём в экспортном варианте, вместе с «национальной безопасностью» – это символ древней веры и главный сюжет глобальной театральной постановки, которая прикрывает манёвры гегемона, и формально отказываться от него никто по своей воле не станет. Европа, в силу наличия глубоких аристократических и многовековых авторитарных традиций, внутренне менее склонна к фетишизации демократии. Однако правила игры на этой сцене задаёт не она, и пока в Европе не проявились силы, которые бы серьёзно намерились эти правила публично нарушать. Для России и большинства других постсоветских стран «демократия» – это не некая насущная или даже возможная политическая реальность, а скорее только дискурс, используемый как поле для ожесточённой борьбы, и потому используемые там понятия в значительной мере превратились в оружие политического и идеологического противоборства, а не стали инструментами совершенствования госуправления. Чтобы найти конкретную форму и понять ценность идей демократии в привязке к российскому контексту, по-видимому, требуются ещё немалые усилия и трезвость.

Как показано, государства в барнеттовском «ядре» пришли к необходимости самым серьёзным образом пересматривать принципы своего политического и общественного устройства. При том, что сохранять как минимум публичную верность старым образам и порядкам всё ещё важно и респектабельно. Однако мы своими глазами видим, как в деятельной реальности эти порядки один за другим опрокидываются способными игроками. Как, например, недавние активности США и их партнёров по НАТО в Африке и на Ближнем Востоке, начатые ещё в Югославии, по факту окончательно завершили эпоху Вестфальской системы. Понятие «государственного суверенитета» отныне публично аннулируется понятием «интересы национальной безопасности США» и необходимостью «соблюдения прав человека» – и это парадигмальный сдвиг в системе международных отношений, известный как «однополярность». Один из гарантов стабильности послевоенного миропорядка, Организация Объединённых Наций, при этом может лишь издавать резолюции, имеющие мизерное влияние на ситуацию, и пассивно наблюдать, как решения принимаются в двухсторонних или трёхсторонних взаимодействиях.

Эти конфликтные перипетии и плохая игра актёров из Госдепа не должны закрывать главного: нравится это кому-то или нет, идёт поиск и построение того, что Карл Шмитт называл «новым пространственным порядком». Место для «демократии» в этом новом порядке можно в оптимистичном для неё случае охарактеризовать как «модерируемое». Но вполне возможно, что ей уготован декоративный пьедестал в поле зрения бунтующей молодёжи и «приравненных к ней категориям населения». Хантингтон говорил о двух «сдвигах» в структуре государственной активности США: «оборонном» (Defense Shift) после окончания Второй мировой войны, и о «социальном» (Welfare Shift), произошедшим в 70-ые годы[10]. Вполне можно идентифицировать ещё одно крупное изменение государственной политики, ясно проявившееся после событий 9/11/2001, начиная с известного «Патриотического акта» USA PATRIOT 107-56: можно назвать его Foreclosure Shift – постепенное изъятие у населения «излишков» прав, денег, возможностей, приватного пространства. Ещё в 1992-ом у Дэйва Мастейна (Dave Mustain) в одной из его политизированных песен прозвучало «Those visions never seen, / Until all is lost, / Personal Holocaust. / Foreclosure of a dream…» Изъятие американской мечты.

Но первый вывод из этой динамичной картины состоит не в констатации непростого будущего демократии, а в понимании того, что для создания жизнеспособных и развивающихся обществ необходимо решительным образом выйти за рамки довлеющих шаблонов. Ностальгирующий, медлящий, отстающий в этой ситуации теряет будущее.

В демократию нельзя войти дважды

Реальная демократия в условиях заката экстенсивного капитализма плохо совместима с устойчивостью национального государства с открытыми рынками. Декоративная демократия в условиях всеобщей информационной открытости недолговечна. Что может прийти на смену демократии – и реальной, и декоративной?

Можно предположить, что наиболее частым ответом здесь будет – «демократия». Настоящая, истинная демократия, очищенная от ржавчины мирового капитала и излеченная от империалистических недугов. Или тёплая ламповая демократия времён «Welfare Shift», с хиппи в США и «Il est interdit d’interdire»[11] в Европе. Или инновационная демократия с электронным правительством и технотронной культурой. Возможно, такие рассуждения имеют своё рациональное зерно.

Но более существенным представляется тезис о том, что время, когда можно было ещё раз вернуться к некой известной, однажды интуитивно найденной и исторически сложившейся когда-то форме правления, ушло. Малополезно также искать ещё одну, «серебрянную пулю» политической организации для вступления в «золотой век». Скорее, требуется рационально использовать весь и всякий разнообразный опыт человечества для конструирования и развёртывания адаптивных управленческих систем в соответствии с требованиями пространства, времени, этнической и исторической специфики. В этой целесообразной упорядоченности и должен состоять новый мировой порядок.

Мы слишком разнообразны и разбросаны по земному шару, особенно сейчас, чтобы одни и те же принципы социальной организации срабатывали везде и всегда. Потому, политическая сфера общества должна стать местом осознанного проектирования, конструирования, адаптивной эксплуатации и демонтажа целесообразных режимов власти. И политический дискурс должен быть переопределён в терминах целеустремлённого управления обществом, а не оставаться в терминах частных интересов, статуса, влияния, идеологической конформности, клановой лояльности. Политические системы до нынешнего времени искались скорее инстинктивно, проектировались без учёта эволюции контекста развёртывания, эксплуатировались до полного износа и не предполагали вывода из эксплуатации, как части своего жизненного цикла. Каждый «вечный рим», не желавший знать конца своей «вечности», однажды растаскивают на сувениры очередные варвары. Сидя по разные стороны границ «независимых государств», мы все ещё помним известное со школьной скамьи «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

Подполитика и надполитика

Впрочем, управление политикой – отнюдь не футуристический прожект. Очевидно, что любое сколь-нибудь развитое общество имеет внеполитические сферы влияния, существенно влияющие на политику. Жреческая каста, ордена, ложи, клубы, корпорации – так или иначе, вне иерархии власти всегда стояли и стоят тёмные массы, определяющие движения политических планет. Всю их совокупность можно разделить на две части: «низ» и «верх». Первых от вторых отличает масштаб преследуемых целей.

«Нижний мир» — это мир меркантилизма, для людей из которого стоит задача использовать механизмы политики для самообогащения. Большое и сложное общество для них – охотничьи угодья, где ухватить добычу и убежать есть добродетель. Они конституируют общество, являются его частью, но не конструируют его, ибо не могут видеть целое, а только аппетитные части. Слабая политика часто прогибается под весом подслеповатых толстосумов – и общество в целом, несомненно, страдает.

«Верхний мир» – это мир людей, ведомых большими идеями. Эти идеи масштабны, и потому изменяют политическую систему, как целое; они [ре]конструируют общество, а не раздирают его. По крайней мере, группы такого рода пытаются производить реконструкцию в желаемом направлении, развивая своё политическое влияние. Вопрос о ресурсах и конкуренции за них стоит и в этом случае, но вторичен и подчинён. Власть «высоких» ведёт общество идёт к одной большой цели, «коммунизму», «духовному идеалу», «американской мечте» или «всеобщему счастью», и в этом смысле «тоталитарно». Конкуренция «низких» за рычаги власти, напротив, раздёргивает общество для удовлетворения множества их мелких целей.

Современные политтехнологии, как проекции внеполитических мотивов на политику – это, зачастую, манёвры именно «низовых» акторов, отводящих потоки из национальной реки в свои болотца. Сокрушаться по этому поводу можно, как и по поводу наличия в тайге досаждающего гнуса. Но это часть местного политэкономического биогеоценоза – при всей болезненности, феномен нужно изучать и с ним нужно работать.

Сейчас и конкуренция «нижних», и целеориентирующее влияние «верхних» на политический курс общества очень слабо отражены в структуре права. Где-то коррупцию пытаются легализовать через лоббизм, где-то строительство коммунизма фиксируют, как высшую цель общества. Но сами факты такой фиксации и их целесообразность вне регулирования. Это область философии, политологии, социологии, диалога в гражданском обществе, произвол элит или исторический случай. Установки такого масштаба в целом неуправляемы, правовые системы абсолютно не предназначены для адаптационных изменений на системном уровне. И потому сейчас, во времена цивилизационной турбулентности, их эффективность не адекватна актуальным проблемам, доверие к ним падает и всё более значимыми становятся неправовые методы – как более жизнеспособные.

Адаптируйся или умри

Если взять такую существенную часть политики, как сферу борьбы за власть, то одна из обычных необходимостей там – установление правил боя и реально способных метаполитических регуляторов. Борьба за власть заложена в генах, это уровень популяционного управления, когда через конкуренцию особей выбирается наиболее сильный самец, способный давать наиболее конкурентоспособное потомство, поддерживать дисциплину в стае и вести её на охоту. Общество стартует со стадного уровня, где борьба за власть (политика) управляется инстинктами – именно инстинкты являются в этом смысле метаполитическим регулятором. В этом организационном плане общество вряд ли может существенно измениться, за исключением смены регулятора.

Эпоха Просвещения и бурное становление Модерна, со свойственным эпохе рационализмом, произвели в своё время очередную такую замену: на трон взошла  Её Величество Конституция с верховенством рационализированного права в пределах национализированной территории. Профессор ВШЭ С.И.Каспэ в недавней статье «Капитальный ремонт»[12], апеллируя к Её Величеству, восклицает: «Конституция – последний рубеж обороны национального и человеческого достоинства». Но в эпоху, когда глобализация обрушила национальные границы практически во всех мыслимых пространствах, власть конституции также пала. Экономический вес отдельных ТНК сравним с весом средней европейской страны. В мире наций, в котором свободно оперируют транс-национальные корпорации, национальная конституция больше не является метаполитическим регулятором, потому как более не удерживает масштабное превосходство. На метаполитический трон отдельного государства втиснулся глобальный капитал. Такая ситуация заметна невооружённым глазом, и составляет основное беспокойство для национально-мыслящих людей. И это также парадигмальный сдвиг, известный как Постмодерн.

Национальные законы ограничены национальным периметром, традициями и этикой, ригидностью политических систем и уязвимостью региональных экономик. Стратегии ТНК глобальны, мобильны, ликвидны, эластичны. Это существа «нижнего мира», вышедшие на охоту, в них есть своя хищная грация. Национальные государства, вдоволь хлебнув крови, после Второй Мировой Войны искренне решили стать травоядными. Однако свято место пусто не бывает. Такой «welfare-травоядный сдвиг» привёл их к исчезновению со сцены – разговоры о «конце наций-государств» составляют добрую часть современной политологии. В биогеоценозе с ограниченным количеством ресурса среди хищников рано или поздно образуется иерархия распределения благ, и единственный шанс для государств получить здесь достойное место – это превзойти свою форму, свою конституцию и свой разум.

«Мы адаптируемся или умрём», с этими словами к парламенту Питер Вилем Бота, президент ЮАР, в 1979-ом взялся за спасение страны от внешних и внутренних проблем.

 


[1] Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении: взгляд на прошлое и будущее человеческого счастья, с вопросом о наших перспективах относительно удаления или смягчения зла, приносимого в этих случаях.

[2] Lomborg B.  The Sceptical Environmentalist: Measuring the Real State of the World. – Cambridge University Press, 2001.

[3] Sartori G. Will Democracy Kill Democracy? Decision-Making by Majorities and by Committees. // Government and Opposition. Volume 10, Issue 2, pages 131–158, April 1975.

[4] Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. – М., 2004.

[5] «a group of transitions from nondemocratic to democratic regimes that occur within a specified period of time and that significantly outnumber transitions in the opposite direction during that period». Huntington S. The third wave: democratization in the late twentieth century. – University of Oklahoma Press, 1991. – стр. 15.

[6] Barnett T. The Pentagon’s New Map. – NY, 2004.

[7] Crozier M., Huntington S., Watanuki J. — The Crisis of Democracy: On the Governability of Democracies. – NY, 1975.

[8] Букв. «в ядре», перен. «в своей сути»,  англ.

[9] Transantantic Trends – German Marshall Fund of the United States. 2012.

[10] Crozier M., Huntington S., Watanuki J. — The Crisis of Democracy: On the Governability of Democracies. – NY, 1975. – стр. 65.

[11] «Запрещено запрещать», фр.

[12] Каспэ С.И. Капитальный ремонт. // «Россия в глобальной политике». – 2013. — №2.

 

http://hvylya.org/analytics/society/demokratiya-izyatie-mechtyi.html

Успеют ли?

Worvik в «Непротивлении злу бессилием»:
«Фашизм, сталинизм, маоизм в ХХ веке сделали зло и насилие повседневным. Зло стало обыденным. Люди свыклись, и жили, соприкасаясь со злом и насилием ежедневно, отводя глаза, вытесняя его из сознания.

Европейцы отвыкли от насилия. Их не учат отвечать силой на силу. Но ведь на острове Утойя собрались вовсе не толстовцы или гандисты! И не христиане, вознамерившиеся воссоздать этос первых христиан в Риме времен Нерона, безропотно подставлявших насильникам вторую щеку!  А кто? Кто мы, современные европейцы (включая беларусов)? На что мы способны?»

Насилие придумали Молотов с Риббентропом, по указке палачей Сталина и Гитлера. А до них все мы жили в доброй сказке.

«Либеральное» сознание требует такой сказки, требует ненасилия, всеобщего благосостояния, либерте-егалите и прочих яичных кексов по воскресеньям. Требует, но создать его не может. Как только берётся действительно строить, а не мечтать — насилие и прочая грязь оппа, тут как тут. Никуда не деться. Но, утепляя себе задницу, нужно сохранять благостное лицо, и тут начинаются те самые чудеса лицемерия и двуличия, в которых только ленивый «либералов» не уличил.

«Либеральное», кстати, именно в кавычках, потому как к либерализму, как к фазе существования общества, относится постольку поскольку. Это сознание скорее просто мечтательное до инфантильности, или до подростковости, и связь с либеральной идеей — это не более чем казус эпохи. Христианский романтизм — мечта из той же серии, с той же траекторией, только постарше. Торквемада — законный наследник св. Павла. Наследники Руссо нонче трусливо бомбят ливийских детей.

Практическая работа требует усилия и, иногда, насилия. Кто сам не был насильственным достаточно долго, тот не сможет превзойти насилие, как метод решения проблем. Чтобы управлять им, и чтобы уменьшать его количество не потому что «зло», а потому что «неэффективно». Мечтательные «непротивленцы-либералы», живущие последние мирные годы (или месяцы), очень скоро скатятся в кошмар каннибализма, потому как до сих пор не ели друг друга не потому что умеют управлять голодным животным в себе и в социуме, а только из-за обилия другой еды. Которую им добыли злые нелиберальные предки с помощью грабежа соседей. И запас этой еды заканчивается.

И тогда многие будут молить своих идолов послать им пусть не такую глыбу, как Сталин, а хоть какого-нибудь завалящего Пиночета.

Любопытно видеть, как «либералы» медленно взрослеют, делая для себя открытие за открытием. О да, мы входим в очень интересное время для всех. Все слова про это давно известны и обсосаны сто раз, все ж умные, университеты позакончили. Но вдруг оказывается, что под словами есть некий практический смысл, и от него ой! действительно, а не по книжному, больно и страшно! Как с этим быть, когда разговоры и умно-добрые выражения лиц уже не помогают?!

Успеете ли повзрослеть до того момента, как вас съедят ваши товарки по «диалогу»?

Пока вы задаёте себе самоидентификационные подростковые вопросы «Кто я? Где я?», решения требуют гораздо более серьёзные вещи. Если вы не дошли даже до этих жизненно важных вопросов, чего стоят ваши университеты?

Война и эльфы

Romanus
Армию, ИМХО, следует распустить. Не нужна она Беларуси.
На базе инженерных частей создать нормальный МЧС и передать туда всю подходящую для целей преодоления ЧС технику и снаряжение.

Милое эльфийское фэнтези. Перекуём мечи на орала, мерзких кагебешников превратим в доблестных эмчеесников, и будем всем дарить цветы, и сами станем, как цветы.

Что лично я вынес из подобных разговоров с эльфийскими гражданами, так это тот факт, что если начинать внушать им что-то мобилизационное, они начинаются злиться, ибо ты ж покушаешься на светлую мечту о растительном рае. Лучше, чем сама жизнь их никто ничему не научит.

Есть в обществе люди, избавленные от таких фантазий — раз, и есть люди, которые нихрена не растения — два. И война для последних — нормальное и правильное состояние, даже если они, вслед за нынешним страдальческим комильфо, приучили себя жаловаться об обратном. А мир жаждет новой войны, все соскучились по впечатлениям, так же, как и многие-многие разы в прошлом и будущем. Общества накопили много барахла, с которым нечего больше делать, кроме как сжечь, и много социальных проблем, требующих оружия для своего разрешения.

Также, в мире много уставших от жизни людей, не имеющих ни страсти к жизни, ни целей в ней, ни способностей к выживанию и победе. Не то чтобы я призываю их уничтожить, нет. Здесь не нужно взваливать на себя бремя кровожадности, потому как шторма ближайшего будущего сами сметут с лица земли тех, кто не намерен стоять твёрдо.

Читать про эльфийский мир перед Первой Мировой: Стефан Цвейг «Вчерашний мир», гл. «Блеск и тени над Европой».

Всё ещё больше упрощается, когда понимаешь, что война уже идёт, она не прекращалась, и она не менее жестока, чем стальные смерчи Второй Мировой. И те, кто опаздывает со вступлением в эту войну, витая в поисках «общественного согласия и процветания», лишь ухудшают своё положение. Многие, возможно, так и не заметят своих ошибок, как те дети цветов, которых недавно расстрелял норвежский Иван Помидоров. Умрут в своём эльфийском сне.

Для многих, слишком для многих умереть во сне кажется хорошим выходом, но увы, наверху есть кто-то, кто слишком хорошо к нам относится, чтобы позволять нам проспать эволюцию. Пробуждение будет, и тех, кто не проснулся много лет назад от ласкового «вставай, сынок» и пошёл по знанию, кто не просыпается сейчас по зову «Рота, в ружьё!» и не идёт по долгу, того разбудят завтра палками, и погонят, как скот.

Как это было всегда.