Архив метки: iudaizm

Флагеллация

По поводу материала о римско-паганском представлении.

флагеллация

1

В Средние века среди христиан было распространена такое явление, как флагеллация, самобичевание. Это был особый вид аскезы, «усмирение бренной плоти» через причинение ей боли. Избивая себя розгами, флагелланты «искупляли грехи» и «отрекались от пороков и плотских соблазнов». Таким образом, плоть противопоставлялась разуму и духу, как нечто низшее. В этом противопоставлении есть много от общей христианской концепции, и вообще — от общехристианской эволюционной задачи.
Так же, как пресвятой Иисус противопоставляется бесам и Диаволу, христианин противопоставляет себя язычнику, и монотеистическое христианство в целом — многоликим языкам.

2

В соответствии с варновой схемой, «усмирение плоти» — это часть или инструмент эволюционной работы смердов по преодолению своей обусловленности животными/плотскими инстинктами, с целью перехода в область более высокой степени восприятия и чувственности, являющейся характеристикой следующей варны.

«Плоть», простейшие животные инстинкты, в жизнедеятельности смерда поглощают более всего внимания. Христианство же, как эволюционная машина, первичным образом предназначена для весей, с их фокусом на восприятии и эмоциональности. Именно поэтому Иисус, в отличии от Иеговы, более любвеобилен, чем строг, и больше говорит о свободе и спасении, чем о подчинении и наказаниях. И потому христианство для смердов является хорошим эволюционным маяком, указывая выход из «тюрьмы плотских вожделений». Тело по сравнению с «чистотой божественной любви» оказывается «грязным». На узком участке эволюционной работы превозходящего себя смерда, телесное враждебно его восходящему духу, т.к. сковывает, тянет его назад. Флагелланты уничтожают «диавола» в теле плетями и прочими истязаниями. Жестокость средневековых нравов, массовые пытки инквизиции — та же самая необходимость флагеллантской эпохи, где флагеллантом выступает уже не отдельный человек, а растущее общество, центр тяжести которого расположен ближе к варне смердов.

3

В Ветхом завете, стержне иудаизма, именно благодетели смердов выступают, как основа: безусловное подчинение во всей деятельности единому богу без всякого понимания: есть заповеди, этого достаточно. Чёткое и чрезвычайно подробное изложение что и как нужно делать; колоссальное количество толкований текстов, и толкований толкований; логическое обоснование каждой жизненной мелочи, произведённое от аксиоматического корня моисеевых наставлений не оставляют для праведного иудея свободы действования, кроме как в согласии с формализованной раввинами божественной волей. «Строгость» нынешней европейской логики — подобна строгости толкователя Талмуда.

Наверно, для привязки этого большого и неповоротливого механизма регулирования человеческого существования к настоящим непредсказуемым условиям требуется изрядная хитрость: как поступить по писанному закону и при том сделать то, что действительно требуется в неучтённой ситуативной сложности жизни. В этом, наверное, особый путь развития семитских народов.

4

Христианство противопоставляет себя язычеству, как дух растущего смерда противопоставляет себя плотским инстинктам. Но, как и отдельный человек не может существовать без тела, ибо тело является местом эволюционной работы его растущего духа, так и эта отрицающая христианская установка — лишь локальный рычаг эволюции человека и общества. После того, как «тело» не только познало высокие обертоны чувства и свободы, производством и потреблением чего заняты веси, но и получило дисциплину, которую даёт воинская варна, оно не может быть больше врагом или тюрьмой. Как только у человека появляется минимальная дисциплина, тело становится тем, чем оно есть и чем должно быть — инструментом в деятельности более выского порядка. И его имманентные свойства и инстинкты, такие как голод, боль, либидо — уже не безусловны, не самозамкнуты и не самодовлеющи. При всей своей тяжести, которую нужно учитывать, они подчинены и встроены в движения с более высокой целесообразностью; тяжесть тела становится тяжестью двигателя и топлива, а не тяжестью чужеродного балласта.

5

Христианство не может существовать без «языческого», как человек не может существовать без плотского тела; как любой святар не может полностью отказаться от пищи и воды, чтобы не умереть; и как любой народ не может отказаться от половых отношений и сексуальной культуры без того, чтобы не прекратить самовоспроизводство. И так же, как христианское понимание «греховности плоти» пришло и стало однажды для язычника главным мировоззренческим ориентиром, заставившим его двигаться, так и христианство пришло в языческие общества, как общественный двигатель и целеуказатель.

6

Очевидно, что индоевропейские мировоззренческие системы были и остаются гораздо более богатыми, чем пришедшая из Иудеи примитивная монотеистическая космогония и жёсткая, как плётка надсмотрщика, мораль жителей иссушённых солнцем пустынь, мечтающих о влажном эдеме Междуречья. Безкомпромиссный и карающий бог-отец, требующий безпрекословного подчинения контрастирует с теми отношениями, которые были у индоевропейцев с их богами, часть из которых вообще не нуждалась в антропоморфности, просто по факту перехода социального сознания к более сложным формам.

Индоверопейские мировоззрения создавались в других условиях и для других людей. Для того, чтобы предоставлять эволюционные ориентиры нескольким, или всем варнам. Христианство всё ещё влачит за собой груз ветхозаветного иудаизма, с его чрезвычайно актуальными для человека Севера пространными спецификациями какой авраам родил какого иакова. Несоменно, мудрость Пятикнижия могла быть для кого-то чем-то выдающимся тысячу-две лет назад, и по факту существования в виде достаточно богатого дискурсивного объёма, стала одним из оснований европейской философии. Но те формы христианства, которые мы можем наблюдать сейчас, и, наверное, все его современные формы, есть сплавы богатых индоевропейских космогоний и нравственных пространств с иудейским катализатором, причём, по факту, присутствие иудейского момента уже практически лишь формальность. Само присутствие второго имени «Христос» говорит о том, что «Исуса» здорово накачали своей языческоей философией греки и римляне, для того, чтобы пустынный «исусизм» стал европейским христианством, удобоваримым для более разнообразной публики в более разнообразном мире.

7

Количество интерпретаций, которое претерпело христанство за 2 тысячи лет, весьма велико. Установка на «любовь к ближнему», на толерантность, суть на терпимость к разнообразию, к тому разнообразию, которое всегда наблюдали в своём широком лесном и степном мире индоевропейцы, и что заложено в основания их мировоззрений, тем не менее, остаётся в соседстве с фундаменталистской непримиримостью аврамического религиозного корня. В рамках оазиса может существовать только одно правильное понимание, а все несогласные либо встраиваются в жёсткую иерархию, либо свободны есть, пить и созерцать всё богатство каменистых пустынь.

Индоевропейцы жёстко и жестоко воевали за территорию, за ресурс и женщин, но вполне могли понять и даже принять чужих богов. «Мы и наши боги сильнее, потому мы возьмём у вас то ценное, что нам нужно» означает признание равенства врагов перед лицом Вселенной, где относительное место и людей и богов определяется их силой, смелостью, мудростью. Пустынно-оазисное миропонимание попыталось выстроить пирамиду, где есть только один бог на вершине и неразличимый сонм «языков» вокруг; не-бог; сатана. Два экстремума, и не более. Однако, это оказалось невозможно в многообразном мире индовропейцев: само христианство родило в себе огромное разно-обрядие, единый бог «растроился» в Троицу, обзавёлся ангелами, архангелами, святыми и прочими атрибутами многобожия, в котором нуждаются индоверопейцы. Космогония Севера просто обрела новые имена в какой-то своей части.

8

Язычники, на пару тысячелетий совершенно искренне притворившиеся христианами, оставили церкви на местах старых святилищ, оставили праздники на местах старых свят, изменили имена своих святых, но в корне образ действия и мироощущение остались теми же.

Как бы ни старались христиане притвориться праведными последователями Авраама с Иаковом, как бы не называли своего бога иудескими именами, «греховное» языческое нутро берёт своё, прорывает любые библии и пустынные заповеди, выворачивает чужеродные смыслы и прорастает через камни живым соком лесов, полей, болот и полноводных рек. Флагеллация, которой занимаются церковники, постоянно отталкивая языческую плоть от себя — только преходящая игра, которая потеряет актуальность после достижения результата. Каждое поколение христиан всё дальше и дальше от миропонимания убитого иудейского парня, и всё меньше нуждается в представлении, что история страстей маленького ближневосточного народа объемлет всю Вселенную.

То, что христиане сейчас считают собой — УЖЕ очень далеко от всего этого. Их «плотское», языческое, действительное стремление выжить и победить именно на своей земле, в меняющейся через века социальной обстановке, а не камнях около Мёртвого моря многотысячелетней давности, видоизменяло, реформировало и дробило христианство. Понятная нетерпимость к изменениям в каноне, обычный инстинкт удержания гомеостаза, могла обеспечить некое подобие мировоззренческой стабильности в течении нескольких поколений лишь тогда, когда мир был медленный и разрозненный. Сейчас же, в глобализированном информационном нано-психо-эко-реакторе современности, изменения будут происходить молниеносно. И те, кто хотят выжить и победить в ЭТОМ настоящем и яростном мире, изменятся ещё раз, или вымрут.

А бичевание христианами своего «языческого» тела — что ж, и это нужно пройти. Возможно, ещё раз и ещё раз. Пока, наконец, общество не станет дисциплинированнее, трезвее, зорче, мудрее. Пока нужда в отрицании части себя и в противостоянии с частью себя не отпадёт полностью. Пока иудейский катализатор не отработает полностью, выработав свой потенциал, пока вторичные материалы процесса не будут сброшены в отходы и не освободят место для свежей крови. Этот процесс нельзя перескочить, но его можно выполнить в полном сознании происходящего, и тем ускорить переход.