Архив метки: hristianstvo

Флагеллация

По поводу материала о римско-паганском представлении.

флагеллация

1

В Средние века среди христиан было распространена такое явление, как флагеллация, самобичевание. Это был особый вид аскезы, «усмирение бренной плоти» через причинение ей боли. Избивая себя розгами, флагелланты «искупляли грехи» и «отрекались от пороков и плотских соблазнов». Таким образом, плоть противопоставлялась разуму и духу, как нечто низшее. В этом противопоставлении есть много от общей христианской концепции, и вообще — от общехристианской эволюционной задачи.
Так же, как пресвятой Иисус противопоставляется бесам и Диаволу, христианин противопоставляет себя язычнику, и монотеистическое христианство в целом — многоликим языкам.

2

В соответствии с варновой схемой, «усмирение плоти» — это часть или инструмент эволюционной работы смердов по преодолению своей обусловленности животными/плотскими инстинктами, с целью перехода в область более высокой степени восприятия и чувственности, являющейся характеристикой следующей варны.

«Плоть», простейшие животные инстинкты, в жизнедеятельности смерда поглощают более всего внимания. Христианство же, как эволюционная машина, первичным образом предназначена для весей, с их фокусом на восприятии и эмоциональности. Именно поэтому Иисус, в отличии от Иеговы, более любвеобилен, чем строг, и больше говорит о свободе и спасении, чем о подчинении и наказаниях. И потому христианство для смердов является хорошим эволюционным маяком, указывая выход из «тюрьмы плотских вожделений». Тело по сравнению с «чистотой божественной любви» оказывается «грязным». На узком участке эволюционной работы превозходящего себя смерда, телесное враждебно его восходящему духу, т.к. сковывает, тянет его назад. Флагелланты уничтожают «диавола» в теле плетями и прочими истязаниями. Жестокость средневековых нравов, массовые пытки инквизиции — та же самая необходимость флагеллантской эпохи, где флагеллантом выступает уже не отдельный человек, а растущее общество, центр тяжести которого расположен ближе к варне смердов.

3

В Ветхом завете, стержне иудаизма, именно благодетели смердов выступают, как основа: безусловное подчинение во всей деятельности единому богу без всякого понимания: есть заповеди, этого достаточно. Чёткое и чрезвычайно подробное изложение что и как нужно делать; колоссальное количество толкований текстов, и толкований толкований; логическое обоснование каждой жизненной мелочи, произведённое от аксиоматического корня моисеевых наставлений не оставляют для праведного иудея свободы действования, кроме как в согласии с формализованной раввинами божественной волей. «Строгость» нынешней европейской логики — подобна строгости толкователя Талмуда.

Наверно, для привязки этого большого и неповоротливого механизма регулирования человеческого существования к настоящим непредсказуемым условиям требуется изрядная хитрость: как поступить по писанному закону и при том сделать то, что действительно требуется в неучтённой ситуативной сложности жизни. В этом, наверное, особый путь развития семитских народов.

4

Христианство противопоставляет себя язычеству, как дух растущего смерда противопоставляет себя плотским инстинктам. Но, как и отдельный человек не может существовать без тела, ибо тело является местом эволюционной работы его растущего духа, так и эта отрицающая христианская установка — лишь локальный рычаг эволюции человека и общества. После того, как «тело» не только познало высокие обертоны чувства и свободы, производством и потреблением чего заняты веси, но и получило дисциплину, которую даёт воинская варна, оно не может быть больше врагом или тюрьмой. Как только у человека появляется минимальная дисциплина, тело становится тем, чем оно есть и чем должно быть — инструментом в деятельности более выского порядка. И его имманентные свойства и инстинкты, такие как голод, боль, либидо — уже не безусловны, не самозамкнуты и не самодовлеющи. При всей своей тяжести, которую нужно учитывать, они подчинены и встроены в движения с более высокой целесообразностью; тяжесть тела становится тяжестью двигателя и топлива, а не тяжестью чужеродного балласта.

5

Христианство не может существовать без «языческого», как человек не может существовать без плотского тела; как любой святар не может полностью отказаться от пищи и воды, чтобы не умереть; и как любой народ не может отказаться от половых отношений и сексуальной культуры без того, чтобы не прекратить самовоспроизводство. И так же, как христианское понимание «греховности плоти» пришло и стало однажды для язычника главным мировоззренческим ориентиром, заставившим его двигаться, так и христианство пришло в языческие общества, как общественный двигатель и целеуказатель.

6

Очевидно, что индоевропейские мировоззренческие системы были и остаются гораздо более богатыми, чем пришедшая из Иудеи примитивная монотеистическая космогония и жёсткая, как плётка надсмотрщика, мораль жителей иссушённых солнцем пустынь, мечтающих о влажном эдеме Междуречья. Безкомпромиссный и карающий бог-отец, требующий безпрекословного подчинения контрастирует с теми отношениями, которые были у индоевропейцев с их богами, часть из которых вообще не нуждалась в антропоморфности, просто по факту перехода социального сознания к более сложным формам.

Индоверопейские мировоззрения создавались в других условиях и для других людей. Для того, чтобы предоставлять эволюционные ориентиры нескольким, или всем варнам. Христианство всё ещё влачит за собой груз ветхозаветного иудаизма, с его чрезвычайно актуальными для человека Севера пространными спецификациями какой авраам родил какого иакова. Несоменно, мудрость Пятикнижия могла быть для кого-то чем-то выдающимся тысячу-две лет назад, и по факту существования в виде достаточно богатого дискурсивного объёма, стала одним из оснований европейской философии. Но те формы христианства, которые мы можем наблюдать сейчас, и, наверное, все его современные формы, есть сплавы богатых индоевропейских космогоний и нравственных пространств с иудейским катализатором, причём, по факту, присутствие иудейского момента уже практически лишь формальность. Само присутствие второго имени «Христос» говорит о том, что «Исуса» здорово накачали своей языческоей философией греки и римляне, для того, чтобы пустынный «исусизм» стал европейским христианством, удобоваримым для более разнообразной публики в более разнообразном мире.

7

Количество интерпретаций, которое претерпело христанство за 2 тысячи лет, весьма велико. Установка на «любовь к ближнему», на толерантность, суть на терпимость к разнообразию, к тому разнообразию, которое всегда наблюдали в своём широком лесном и степном мире индоевропейцы, и что заложено в основания их мировоззрений, тем не менее, остаётся в соседстве с фундаменталистской непримиримостью аврамического религиозного корня. В рамках оазиса может существовать только одно правильное понимание, а все несогласные либо встраиваются в жёсткую иерархию, либо свободны есть, пить и созерцать всё богатство каменистых пустынь.

Индоевропейцы жёстко и жестоко воевали за территорию, за ресурс и женщин, но вполне могли понять и даже принять чужих богов. «Мы и наши боги сильнее, потому мы возьмём у вас то ценное, что нам нужно» означает признание равенства врагов перед лицом Вселенной, где относительное место и людей и богов определяется их силой, смелостью, мудростью. Пустынно-оазисное миропонимание попыталось выстроить пирамиду, где есть только один бог на вершине и неразличимый сонм «языков» вокруг; не-бог; сатана. Два экстремума, и не более. Однако, это оказалось невозможно в многообразном мире индовропейцев: само христианство родило в себе огромное разно-обрядие, единый бог «растроился» в Троицу, обзавёлся ангелами, архангелами, святыми и прочими атрибутами многобожия, в котором нуждаются индоверопейцы. Космогония Севера просто обрела новые имена в какой-то своей части.

8

Язычники, на пару тысячелетий совершенно искренне притворившиеся христианами, оставили церкви на местах старых святилищ, оставили праздники на местах старых свят, изменили имена своих святых, но в корне образ действия и мироощущение остались теми же.

Как бы ни старались христиане притвориться праведными последователями Авраама с Иаковом, как бы не называли своего бога иудескими именами, «греховное» языческое нутро берёт своё, прорывает любые библии и пустынные заповеди, выворачивает чужеродные смыслы и прорастает через камни живым соком лесов, полей, болот и полноводных рек. Флагеллация, которой занимаются церковники, постоянно отталкивая языческую плоть от себя — только преходящая игра, которая потеряет актуальность после достижения результата. Каждое поколение христиан всё дальше и дальше от миропонимания убитого иудейского парня, и всё меньше нуждается в представлении, что история страстей маленького ближневосточного народа объемлет всю Вселенную.

То, что христиане сейчас считают собой — УЖЕ очень далеко от всего этого. Их «плотское», языческое, действительное стремление выжить и победить именно на своей земле, в меняющейся через века социальной обстановке, а не камнях около Мёртвого моря многотысячелетней давности, видоизменяло, реформировало и дробило христианство. Понятная нетерпимость к изменениям в каноне, обычный инстинкт удержания гомеостаза, могла обеспечить некое подобие мировоззренческой стабильности в течении нескольких поколений лишь тогда, когда мир был медленный и разрозненный. Сейчас же, в глобализированном информационном нано-психо-эко-реакторе современности, изменения будут происходить молниеносно. И те, кто хотят выжить и победить в ЭТОМ настоящем и яростном мире, изменятся ещё раз, или вымрут.

А бичевание христианами своего «языческого» тела — что ж, и это нужно пройти. Возможно, ещё раз и ещё раз. Пока, наконец, общество не станет дисциплинированнее, трезвее, зорче, мудрее. Пока нужда в отрицании части себя и в противостоянии с частью себя не отпадёт полностью. Пока иудейский катализатор не отработает полностью, выработав свой потенциал, пока вторичные материалы процесса не будут сброшены в отходы и не освободят место для свежей крови. Этот процесс нельзя перескочить, но его можно выполнить в полном сознании происходящего, и тем ускорить переход.

О целесообразности и нравственности

Давеча один товарищ несколько удивил выражением мне недоверия, основанного на том, что, мол, моё поведение слишком подчинено явной целесообразности, «спецификациям целей», и что с таким подходом не ровен час и высокие нравственные идеалы могут быть принесены мной в жертву неким задачам. На моё замечание, что нравственность и есть такая спецификация ценностного уровня, плюс совокупность отношений, методов, и вся область действования, связанная с методологическим обеспечением и реализацией этих целей, который, как и всякий другой, подчинён неким верхним, был дан ответ, что нравственность в принципе не может быть подчинена целесобразности.

Чтобы устранить подобные недоразумения, замечу следующее:

1. Цель (аттрактор) процесса в спекулятивном модусе можно определить как его фактический, фиксируемый результат.

Этот результат часто отличается от цели в императивном модусе, что можно определить как намереваемый или желаемый результат сознательно регулируемого процесса.

Отличается он потому, что на протекание процесса, помимо данного целеполагающего оператора, влияет ещё масса аттракторов, начиная, например, с гравитации или целей и деятельности конкурирующих операторов. Тот факт, что аттрактор гравитации, в отличии от целей конкурентов, мы пока можем определять только в спекулятивном модусе, а императивный относим только к «живым» (как мы их понимаем) существам, то это только вопрос организации нынешнего знания.

2. Нравственность регулирует человеческое поведение, определяя критерии различения поощряемого и порицаемого, полезного и вредного, «плохого» и «хорошего».

Раз нравственные критерии призваны изменять, корректировать человеческое поведение, они являются спецификациями целей — описанием желаемого, намереваемого поведения или состояния человека. Это состояние должно достигаться вне зависимости от наличия помех («искушений») и вариаций в состоянии среды — это суть определение «эквифинальности» процесса и определение аттрактора.

Эти цели, как и любые другие, можно определять как предельные только через намеренное усечение структуры целеполагания. Это как верить в небесную твердь. Какими-то людьми нравственные ориентиры могут быть осознаваться как предельные, высшие регуляторы, но только потому, что они не могут видеть следующий уровень.

Эта неспособность видеть дальше нравственных оценок, сочетается со своего рода «агорафобией», боязнью открытого пространства, когда намёк на сущестование бездонного Космоса вокруг этих уютных нравственных установок типа «свобода, равенство, братство» или «вера, надежда, любовь» вызывает отторжение, опаску, агрессию.

Идея, что нравственные идеалы могут быть параметризированы, вызывает нервозность.

3. Эта нервозность и опаска происходят из того факта, что в период устойчивости нравственной системы, когда она созрела и качественно обеспечивает выживаемость общества, отклонение от нравственных норм есть угроза гомеостазу. Такая регуляторная установка является одной из причин всякой фундаменталистской нетерпимости.

4. Также, существует опасность, что социальная деятельность относительно выского уровня, регулируемая относительно более масштабными «нравственными» целями, может быть использована для достижения личных «корыстных» целей, то бишь — целей эволюционно низшего порядка.

(Нравственность социума решает и личные проблемы, но это — пространственное нисходящее масштабирование. Эволюционный, телеономический масштаб — это другое измерение действия.)

Эта опасность заставляет людей подозревать любого, что сомневается или указывает на относительность нравственных критериев, как на потенциального «корыстолюбца», предателя.

5. Однако, и самы блюстители нравственности часто отходят от своих декларируемых норм. В обществе эти процессы отклонения и возвращения на «путь праведный» овеществляются и в двуличном поведении, и в культуре «греха», самообвинения и самопорицания.

6. Философия Действования исходит из аксиомы открытости, из которой следует, что для всякого уровня целей существует высший, его определяющий. Невозможность его идентификации есть следствие текущей ограниченности, предела человеческого сознания. Но не следствие предела мира, наличия «небесной тверди».

7. Целесообразное управление нравственными системами — это не дегенерация управления или растранжиривание идеалов; наоборот, это сверх-уровень устойчивости общества, контур высших целей и высшей деятельности, которая определяет «ценность ценностей» или их меру в данных конкретных условиях.

Коррекция моральных установок, хотя это отказываются видеть фундаменталисты, может осуществляться не только с целью раздробить их на мелочные выгоды, но и с целью выровнять этот механизм регулирования относительно вызовов изменившегося времени.

8. Инерция формы, или даже закостенелость нравственных норм — это естественные органические следствия. Это не «плохо» или «хорошо», это то, с чем нужно иметь дело. И те люди, которые намерены не слепо следовать нравственным идеалам, которые, возможно уже выжили из времени, должны открыться миру и начать поиск. Другой вариант — исчезновение, которому подверглись все виды и общества, не сумевшие изменить нравственные ориентиры без потери духа — более устойчивых, чем нравственные категории, или даже самых устойчивых для общества моментов поведения, и, как следствие — собственного этнического тела.

Для этого, высшего контура управления обществом, нравственность есть тактический инструмент удержания устойчивости: вопросы о многожёнстве или моногамии, или о статусе свиньи (сакральное или «грязное» животное) — это решения, привязанные к конкретным времени и пространству, пусть и достаточно большому.

9. Христианство, к которому сейчас часто аппелируют, как к высконравственному идеалу, тоже в своё время явилось реакцией общества на изменение цивилизационного контекста, отбросив «языческие» формы, но сохранив глубинные этнические установки. Считать, что эволюция цивилизации закончилась на христианстве, или тем более — на его текущей форме, которых только Восточный Обряд пережил несколько штук, есть эмоциональная аберрация близости.

Замечание об эволюции христианства

988: В результате долгий дискуссиий контр-элитарного клуба в «реале» и в «виртуале», появились следующие тезисы, по которым можно определить  «нашего человека».

О нашей фундаментально-стратегической позиции.
для всех единомышленников: верующих и не верующих, «коммунистов» и «антисоветчиков», монархистов и республиканцев, и прочая, и прочая, и прочая

Мы- православные христиане. Главное для нас –  Господь Бог и Его святая воля.

Исходя из этого, мы безоговорочно, безальтернативно, раз и навсегда заявляем следующее:

1. ЧЕЛОВЕК ПРИЗВАН К СОВЕРШЕНСТВУ (а не к деградации)

2. МЫ ВСЕ — БРАТЬЯ И СЕСТРЫ (а не конкуренты и потребители)

3. ОСНОВНАЯ ЦЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ – АКТИВНОЕ И ТВОРЧЕСКОЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ПРИРОДЫ (а не ее пассивное созерцание или хищническое истребление)

Кто поддерживает эти  аксиомы, кто готов и способен действовать – тот наш единомышленник, которого мы приглашаем к дальнейшей дискуссии и практической работе. Кто не поддерживает – никакого разговора не получится (пока не согласится поддержать).

Пункты правильные. Не позволяйте втащить себя в школярские буквоедские дискуссии: на интуитивном уровне здоровым людям всё вполне ясно, а для бухгалтерских разборок и эстетических капризов нет времени.

Одно только замечу: Русское Православие ещё должно реформировать своё «христианство», освободившись от иудейского ветхозаветного багажа и от излишней чувственной экзальтации Нового Завета. Бог иудейских рабов за 2000 лет приобрёл много благородства и воинственности от индоевропейцев, и христианство с Христом впитали в себя многое от древних кельтских, балто-славянских, угорских богов. И тем стало сильней, своевременней, своетерриториальней, своеэтничней. Вызов сегодняшнего дня — в движении ещё дальше. Если Христос ещё нужен Православию, то это должен быть другой Христос. Христос вчерашнего, с висящим у него на ногах ветхозаветным хламом умрёт вместе с этим вчерашним. Излом эпохи не оставит слабости места.

Каким он должен быть — решит время, и сейчас можно только угадывать очертания. Он христиан современности требуется не фантазирование об этом будущем, с надеждой ли, с ужасом ли от того что «дрожат тысячелетние устои», или с праведным возмущением, что попираются каноны, а с сердцем и разумом, открытым для нового мира. Кто не изменится — умрёт, если не как живое существо, то как организующая сила, чьи правиле не способны справиться с изменившимся миром.