Архив метки: geopolitika

Белорусская субъектность и континентальная интеграция

Опубликовано в журнале «Россия в глобальной политике», №4/2013 под заголовкам
«В поисках идеи Севера»

Прошло уже более 20 лет с тех пор, как Республика Беларусь стала самостоятельной единицей на политической карте мира. Крушение СССР привело союзные республики к обретению независимости, а страны СЭВ и Варшавского договора – к избавлению от советского протектората. В отличие от многих из упомянутых государств, Беларусь сумела выстроить свою особую экономическую и политическую модель и сохранить по-настоящему самостоятельную политическую позицию, находясь между жерновами геополитических гигантов на Западе и Востоке. Белорусская субъектность – состоявшийся исторический факт, с которым приходится считаться в европейской политике, и именно поэтому особое положение страны пытаются использовать в своих целях как соседи, так и заокеанские стратеги.

По отношению к факту самостоятельности обозначился широкий спектр иногда противоречивых мнений: не просто «за» или «против», но – в какой форме должна выступать государственная субъектность и как намечать интеграционные векторы. Новый импульс разногласиям придают инициативы по созданию Евразийского союза, которые обретают зримое практическое воплощение. Беларусь, несомненно, занимает одно из ключевых мест в архитектуре Евразийского союза. Определение статуса Республики Беларусь – это в том числе вопрос об исторической роли Российской империи и СССР и о миссии Российской Федерации как их наследницы.

На каких основаниях интеграционные проекты Северной Евразии обретут устойчивость и силу, необходимые для преодоления цивилизационного кризиса, перехода к новому технологическому укладу и социальной реальности? Белорусский вопрос может стать непростым испытанием для архитекторов евразийской интеграции в деле установления конструктивного равновесия между независимостью и интегрированностью субъектов внутри Союза. Опыт европейского объединения, его успехов и трудных уроков может быть перенесен на наши реалии лишь очень условно. Основным подспорьем в завоевании общего будущего является только собственный широкий взгляд, устремленность вперед и отказ от стереотипов прошлого.

Субъектность и интегрированность

«Независимость» – слово-фетиш, которое будоражит умы и сотрясает государства на всей планете уже не одно столетие. Однако говорить о «независимости» государства как об отсутствии влияния на его внутренние процессы извне, «невмешательстве во внутренние дела», в эпоху глобализации не приходится, даже если принять во внимание экстремальный случай КНДР, у которой степень изолированности значительно выше (но не абсолютна), чем, например, у Южной Кореи.

Можно описать «независимость» как «самостоятельность в администрировании территории, населения, внутренней экономики». Однако в эпоху тесных взаимосвязей и глубокого взаимопроникновения этносов, экономик, транспортных и энергообеспечивающих систем, унификации законодательных и культурных норм ни одно национальное правительство не уверено в том, что полностью контролирует процесс. Соседние государства нередко используют имеющиеся связи, чтобы направлять ситуацию в выгодное для себя русло. Если не заниматься пропагандой, следует избавиться от лозунгов о «независимости» и говорить о мере управляемости в отношении внутренних и внешних процессов, о степени их интеграции с окружающим контекстом и о наличии геополитической субъектности.

Геополитическая субъектность часто определяется как присутствие на геополитической арене признанного международным сообществом государства, способного принимать решения и осуществлять их. Факт принятия им того или иного решения заметно меняет систему политических отношений, а реализация намерений существенно влияет на геополитическую диспозицию. Субъектность следует отличать от интегрированности инфраструктуры государства в континентальную и планетарную среду. Подобная «интегрированность» отражает соотношение степеней внешней и внутренней связности. Таким образом, «высокоинтегрированной» можно назвать экономику государства, у которого объем внешней торговли сопоставим или превышает объемы внутреннего товарооборота.

Высокая степень интеграции – вызов для принятия и осуществления политических решений, но она не устраняет политическую субъектность. Более того, наличие большего количества связей даже у относительно небольших субъектов политического действия расширяет их возможности. Например, белорусское руководство долгое время использует противоречия между государствами Запада, Китаем и Россией, пытаясь обратить столкновение их интересов в свою пользу. Поэтому отождествлять участие в интеграционных начинаниях с потерей субъектности, что часто истолковывается как повод для беспокойства в белорусском обществе, неверно. Главная опасность подстерегает тех, кто собирается включиться в какую-то деятельность, не выстроив структуру долгосрочных целей и не имея стратегического видения плацдарма.

Беларусь на постсоветском пространстве

После 1991 г. на месте бывшего социалистического блока образовалась конфигурация, которую можно назвать «дезинтегрированной политической системой». В один момент государства, находившиеся в высокой степени взаимной зависимости, перестали выполнять общую геополитическую роль «социалистического лагеря», лишившись лидера, которым являлся Советский Союз. Большая часть восточноевропейских государств вовлечена в орбиту Европейского союза, остальным пришлось искать свои траектории между полюсами России, Европы, Китая, Турции, США.

Внутреннее тяготение, обусловленное неустранимыми связями, тем не менее толкает многие из государств на поиск новых формы реинтеграции. В обществе и политических элитах государств Центральной Европы обсуждаются проекты балто-черноморского «Междуморья» и «Балтоскандии», действует «Вышеградская группа».

Судьба Беларуси выделяется на общем восточноевропейском фоне. Александр Лукашенко, избранный президентом в 1994 г., начал политический курс, исключивший управляемую деиндустриализацию и депопуляцию по литовско-латышскому сценарию или олигархическое разграбление, как в Украине. Несмотря на все известные проблемы, по ряду социальных и экономических параметров Беларусь находится на лидирующих позициях среди стран бывшего социалистического лагеря. Достаточно упомянуть первое место в СНГ и пятое по отношению к странам ЕС по выпуску молочной продукции, 15% от мирового производства калийных удобрений, 10% мирового производства тракторов и 35% большегрузных автомобилей, успешно работающий в том числе на экспорт военно-промышленный комплекс (входит в топ-20 мировых экспортеров). Важными социальными показателями являются первое место в СНГ по уровню снижения младенческой смертности (3,4 на 1000 новорожденных в 2012 г. против 7,1 в 2005 г.) и по индексу развития человеческого потенциала (2011 г.).

Этот особый путь был бы невозможен без установления субъектности Беларуси, превращения страны в центр принятия и исполнения решений, направленных в первую очередь на собственное выживание и развитие. И на Западе, и в России существуют силы, не удовлетворенные такой самостоятельностью белорусской власти в управлении страной и ее экономическими активами. И именно их наличие свидетельствует о том, что как субъект международной политики и континентальной экономики страна вполне сформировалась.

В начале становления белорусской державности, когда государственный суверенитет неожиданно свалился в руки верхушки местной компартии, «независимость» для многих в обществе представлялась самоценной. Политические силы, в особенности националистического толка, яростно сражались за «независимость от Москвы», спекулировали на русофобских настроениях,  зарабатывая политический капитал. Эта позиция вызывала негативную реакцию в России, где многие рассматривают такие проявления как сепаратистские. Тем не менее государственность состоялась, но с одним важным приращением. Политика Лукашенко с конца 1990-х гг. не дала Беларуси скатиться в «огородный национализм», когда сосредоточенность на личной самобытности и обустройстве территории, на отличии от соседей, «огороженности» от исторически сложившихся имперских центров является пределом мечтаний.

Российская империя и СССР – пространство колоссального опыта и великих свершений, в которых наряду с русскими принимали самое активное участие и белорусы, и остальные народы империи. Многие значимые в истории империи события не случились бы, если бы в едином строю с русским народом не стояли другие, де-факто не имевшие на тот момент собственной государственности. Но, как и положено имперскому этносу, русские, безусловно, несли главную ношу и ответственность лидерства.

Однако этот исторический период завершился. Так же как рост образованности и формирование класса собственников в эпоху европейских революций сделал невозможным возврат к традиционным монархиям, так и структура нынешнего информатизированного и глобализированного общества не может функционировать согласно представлениям и надеждам XIX–XX веков.

Большие империи стали «родителями» или «старшими братьями» для национальных государств в процессе созревания социумов и формирования идентичностей. Формирование «геополитической личности» – неизбежный и важный процесс, это возраст взросления. Поэтому вполне естественен и конфликт с «угнетателями», и романтизм «свободы», и отсутствие прагматичных представлений о мире «взрослых», и нереалистичность планов относительно своего существования. Беларусь свой «возраст независимости» во многом смогла перерасти. Государство выжило экономически и политически, пытается воздействовать на континентальные процессы со своей позиции. А это не только продвижение собственных интересов, но и ответственность за общее будущее, которое страна неизбежно разделит как с Россией, так и с Европой.

Беларусь и Россия

Широко распространено представление о геополитическом «старшинстве» России перед Беларусью. Это положение сегодня имеет смысл, хотя белорусский опыт государственности уходит корнями во времена Великого Княжества Литовского – своеобразной, но не столь геополитически удачливой империи. Однако даже отношения между «старшим» и «младшим» братом более не могут строиться в форме диктата. Белорусское государство принимает осознанные и самостоятельные решения и заслуживает того, чтобы с ним говорили на языке общих целей, аргументированных обоснований и совместных проектов, а не в терминах послушания и наставления.

В этом смысле российское руководство испытывает сложности, во многом общие с проблемами Европейского союза. За неимением масштабного, прорывного цивилизационного проекта, который охватил бы совместную деятельность множества государств и этносов, российской стороне остается строить реинтеграционные проекты исключительно на экономической основе, апеллируя к успехам общей истории. Многим эта основа кажется достаточной, но и опыт построения больших геополитических структур, и известные законы развития ясно показывают, что сплачивающий потенциал экономических мотивов чрезвычайно низок. Достаточно взглянуть на ЕС, чтобы удостовериться, как технократическая меркантилистская империя, объединенная евробюрократией, трещит по швам перед лицом даже малых испытаний. Для возведения устойчивых и жизнеспособных цивилизационных зданий континентального масштаба нужны цели и концепции соответствующего размаха, которым неизбежно потребуются несколько дополнительных надэкономических этажей, в том числе и духовного, даже сакрального измерения.

Для российского правительства и идеологов создания Евразийского союза это сложная ситуация. Попытка претендовать на лидерство в регионе, опираясь только на толщину нефтегазового бумажника – значит отрицать свою цивилизационную миссию, дискредитировать саму идею лидерства. Но предложения, которые иногда звучат в качестве идеологического обеспечения реинтеграции на постсоветском пространстве, скорее являются эхом прошлого и горьким воспоминанием о былом величии, чем внятным представлением и твердым намерением установления величия в будущем.

Вариант насильственного объединения, экономического шантажа или политического принуждения требует в наше время немалых затрат – и не только материальных. В этой связи именно ответственный подход к кооперации самостоятельных и способных субъектов может быть лучшим и единственным выходом, общим спасением перед лицом опасностей глобального цивилизационного кризиса.

Споры о том, кто главный, могут повергнуть весь континент в руины, как нередко бывало. От зрелости в этом вопросе белорусских, российских, украинских, казахстанских, европейских элит зависит общее будущее. Хватит выяснять, кто на какой ветке сидит: кто выше, кто ниже; кто младше, кто старше; кто толще, кто тоньше – пора перейти к определению общей миссии, больших целей и проектов по их реализации. Что, в свою очередь, должно превратиться в частные ролевые установки для каждого участника, в соответствии со способностями и потенциалом.

Архитектура континентальных проектов

Хотя ситуация, в которой Беларусь (как и Украина, и Казахстан) имеет субъектность, кажется разрушительной для приверженцев «единой и неделимой России», многосекционная политическая конфигурация более устойчива и стратегически выгодна для всего региона и для будущей России в том числе.

Не всегда «разделение» означает «разрушение». Две опоры – гораздо более устойчивое основание, чем одна, хотя они и требуют дополнительных затрат на координацию. В случае получения судном пробоины два объема – это более плавучая конструкция, чем один объем. Даже две взаимоуничтожающие субстанции, вода и огонь, могут производить полезную работу, если встречаются в правильном устройстве – паровой машине.

Наличие многосекционной политической системы может мешать чьим-то рейдерским амбициям, но способно стать преимуществом в преодолении общего кризисного состояния. Беларусь именно в силу наличия и государственной, и мировоззренческой границы не увязла во внутренних российских проблемах: в борьбе «белых» и «красных», либералов и государственников, разных групп интересов, болезненных межэтнических конфликтах (они у нас не отсутствуют полностью, но выражены значительно слабее). Именно поэтому Минск способен иметь собственное мнение и готов формулировать предложение о целях и формах континентальной интеграции. Оно опиралось бы не просто на опыт политизированной интеллектуальной группы, как случилось бы с такой инициативой в России, а на имеющее немалый вес белорусское государство.

Почему глубокая общность на генетическом и этническом уровне или культурная среда с единым базисом должны автоматически подразумевать монотонность административной системы? Не является ли такой взгляд данью интеллектуальной инерции, слепым подражанием привычным, интуитивно понятным шаблонам, ведущим происхождение еще из Средневековья? Эволюция политической структуры общества – гораздо более высокочастотный процесс, чем культурные или генетические изменения. Несомненно, одно должно быть согласовано с другим, но пытаться отбросить различия в динамике и качестве процессов – значит терять и тактическое, и стратегическое управление. Согласование совместной деятельности через наднациональные органы – неизбежность и необходимость, но архитектура управления должна строиться на принципах, которые соответствуют реальной геополитической и культурной конфигурации, а не ностальгическим канонам.

Передача части властных полномочий в наднациональные центры, централизация и децентрализация – не просто передел добра среди элит, противоречия «сепаратизма» или «империализма». Это вопрос эффективности континентальной архитектуры. Социальная и геополитическая инженерия интеграции должна базироваться на рациональных положениях в рамках больших проектов, а не на исторических претензиях (как «государя-властителя», так и «угнетенной жертвы») или сиюминутных меркантилистских соображениях.

Уязвимость централизации состоит в том, что поражение центра ведет к параличу на периферии. Сильная сторона централизации – возможность иметь стратегическое видение, осуществлять масштабные проекты, координировать общие усилия. Как компенсировать слабую и развить сильную сторону в интегрированных геополитических системах? В этом состоит инженерный вызов, с которым столкнулись архитекторы Евразийского союза.

Выращивание субъектов и право народов

Внутреннее разнообразие интегрированных геополитических систем неустранимо и должно стать фактором силы, а не слабости. Этого невозможно достичь, если игнорировать следствия этнических различий для политики и государственного устройства. Именно на ущемленном чувстве национального достоинства малых народов играют деструктивные силы внутри России. Именно на страхах перед российским империализмом играют противники континентальной системы безопасности с участием Российской Федерации. Нейтрализация самой возможности такой игры состоит в том, чтобы рассматривать созревшие для геополитической ответственности народы в качестве субъектов геополитического действия; в том, чтобы предусмотрительно и сознательно выращивать таковых, прежде чем скованный до поры до времени этнический потенциал начнет сам разрывать тело государства.

Если общество устремлено к сознательному развитию, оно должно управлять эволюцией и частей, и целого. Из закономерного процесса эволюции нельзя изъять феномен формирования новых субъектностей и даже новых этносов. Закрывать на это глаза, пытаться выкорчевать ростки, дабы сохранить тактическую стабильность – значит подрывать собственную стратегическую устойчивость и лишать себя будущего. Гораздо более разумным и дальновидным представляется принять вызов истории и управлять эволюцией там, где нежелательны революции. Революция – потеря управления, результат косности взглядов и моральных норм, ригидности и неповоротливости социальных и государственных институтов, которые могут перейти в новую, затребованную временем форму только через насилие и общественные потрясения.

Концепт «права народов на самоопределение» в перспективе сознательного развития представляется сомнительным и незрелым, а в известных случаях – просто деструктивным. Незрелость проявляется в однобоком фокусе, исключающем установление ответственности народов за самоопределение. Эта однобокость позволяет любым сепаратистским капризам обрести международную легитимацию, хотя бы потенциально. Очевидно, что ни одна империя или федерация, какие бы благие речи о правах народов ни звучали, не будет поддерживать сепаратизм у себя дома. Но она способна поддержать сепаратизм у геополитического противника. Для Госдепартамента США независимость чеченского народа и независимость Техаса лежат по разные стороны линии добра и зла, и компромиссов здесь быть не может. Двойные стандарты, лицемерие и «тонкая» игра возвращаются бумерангом к главным игрокам. К тому же это дискредитирует международное право, лишает его смысла, заставляет служить камуфляжем для чьих-то геополитических маневров.

Найти выход из тупика поможет управляемое развитие и требование ответственности этнических коллективов, стремящихся к самоуправлению и обретению субъектности. Если вернуться к метафоре «возраста независимости», желание быть не как все, жить как хочется и красить волосы в зеленый цвет для здорового растущего человека нормально, но уместно только в пубертатный период. Далее должна прийти ответственность за свою роль в обществе, за близких и общее дело, оформиться общезначимая жизненная задача, через которую реализуется личный потенциал и способности, данные свыше. Осознание причастности к этносу, нации, цивилизации должно вытеснить сконцентрированность на личных удовольствиях и неудовольствиях.

Чтобы удовлетворить претензию на субъектность, этнос должен продемонстрировать не только инаковость на общем фоне, но и внутреннюю деятельную организованность, способность формулировать ценности и выражать смысл своей субъектности в политической и цивилизационной структуре. Для федерации новый ответственный член, осознающий свою роль и несущий ответственность за ее воплощение в жизнь, только повышает внутреннюю устойчивость. И именно такой поворот событий соответствует смыслу «федерации», в отличие, например, от унитарной монархии. Но для этого интегрированной политической системе нужны ясные стратегические цели, долговременный проект развития и эффективные органы федерального управления.

За пределами интеграции

Наднациональные органы Евразийского союза должны в перспективе стать не просто модераторами экономических споров или территориальных администраторов, но и возложить на себя куда более ответственную роль координаторов развития – регионального и общеконтинентального. Для легитимации такого положения в условиях многообразия обществ и государств требуется глубокое обоснование. Необходимы идеи, которые найдут отклик в этническом самосознании народов Северной Евразии при всей их несхожести. Только тогда интеграция состоится и приведет к новой устойчивости.

Для обретения перспективы нужно выйти за рамки интеграции как процесса. В дезинтегрированной политической и экономической системе восстановление связей и создание структур – это, несомненно, важная цель и задача. Но следует ясно осознавать, что целью процесса является не просто некая «интеграция» или единство само для себя. Внятное определение конечного состояния, установление целесообразности уже не самой реинтеграции, а смысла существования единого организма, который должен получиться в случае ее завершения – вот маяк, который поможет пройти через все сложности и перипетии, не сбившись с пути.

Определение цивилизационной миссии народов Северной Евразии в общем планетарном доме призвано стать основой и цементом для построения дома континентального. Миссии, выходящей за пределы интеграции и исторических противоречий между ее субъектами. А также за пределы противостояния Запад–Восток, которое разламывает Северную Евразию на конфликтующие меридианы и которое интеграция стремится преодолеть.

Такой связующей и целеопределяющей силой, естественным и органичным основанием для построения континентального евразийского объединения является идея Севера – философия единства народов Северной Евразии, стоящей на следующей ступени общности после идей объединенной Европы и русского евразийства. Эта идея уже полвека отдается эхом в различных геополитических проекциях: блок «Европа–Евразия–Япония» Карла Хаусхофера, определения Жана-Франсуа Тириара («На Дальнем Востоке геополитические границы Европы совпадают с границами России») и археофутуристичная концепция «Евросибири» Гийома Фая. Развитые на основаниях живой многовековой традиции, подобные концепции могут стать идейным наполнением и Евразийского союза, и интеграции «от Дублина до Владивостока», которая также обретает зримые очертания.

Проекции идеи Севера

Доклад на презентации альманаха «Сiвер» в посольстве Республики Беларусь в Российской Федерации. Москва, 23.04.2013.

  1. Идея Севера – это особое понимание и особый взгляд на мироустройство. До сих пор «Север», если исключить простой географический смысл, фигурировал больше в мифологическом контексте или в эксцентричной литературной философии. Но мы ставим перед собой задачу переработать мифологию и философскую беллетристику. Необходимо получить из них эссенцию мифа – наиболее устойчивый момент содержания, момент общей цели.
  2. Несмотря на простое литературное изложение в самом альманахе, идея Севера должна зазвучать совершенно в новом качестве, в форме особого рода инженерного дискурса. На том цивилизационном масштабе, к которому мы обращаемся, континентальном и глобальном, уже не уместны и не достаточны философские размышления и политические технологии, нам требуется концептуальная инженерия, социальная инженерия и целеорганизованный проектный подход даже в тех областях, которые обычно являются пространством отвлечённых спекуляций.
  3. Наша планета – единый биогеоценоз, где состояние одной части зависит от происходящего в других. Сейчас мы это отчётливо видим. Но человеческий мир очень долгое время был миром отдельных племён, секуляризованных общин, разобщённых мировоззрений, имевших слабый контакт друг с другом. Именно там сформировалась глубинная структура нашего сознания, которая незаметно для нас определяет тот способ, каким мы видим и понимаем мир.
  4. За последнее время, за считанные века или даже десятилетия, мир вдруг стал чрезвычайно связным. Глобализация создала транспортные сети, позволяющие материалу, информации и людям перемещаться через планету с высокими скоростями. Сейчас человек может сравнить и неизбежно сравнивает себя с огромным количеством других, очень разных людей, их мнений и мировоззрений. Это провоцирует кардинальные изменения, как в обществах, так и в сознании людей.
  5. Но технологический скачок произошёл так быстро, что ни человеческое общество, ни человеческий разум не успели ещё осознать, в каком мире мы очутились, и как в этом мире можно выживать и развиваться.
  6. Мы ещё мыслим новый разворачивающийся мир по большей части древними мерами, мерами малых поселений, или даже животными стереотипами. А мир вокруг нас усложнился настолько, что требует не просто человеческого, а сверхчеловеческого понимания.
  7. Потому, мы не можем больше управлять таким сложным и огромным миром с помощью только соразмерных человеку категорий. Мы не можем более сводить всё множество состояний, ментальных позиций, когнитивных пространств к какой-то одной позиции, устраняя разнообразие. Это и невозможно и неэффективно. Мы должны конструктивно управлять всем этим огромным и неустранимым разнообразием, которого мы никогда доселе не видели.
  8. Новая организация сознания при переходе от секуляризованного мира к глобальному – не просто прихоть философов. Это вызов выживания в новом мире и вызов завоевания нового мира. Тот, кто проигнорирует этот вызов, или пойдёт по пути переповторения старых истин, останется на задворках истории или будет уничтожен.
  9. Идея Севера по содержанию – это методологично отрефлектированный конструкт нового мира Я очерчу краткое видение идеи Севера в трёх проекциях: философской, этнической и геополитической.
  10. В философской перспективе идея Севера обращается к сердцевине индоевропейского мировоззрения и шире – той природной обусловленности, с которой она согласована: к экспансивной природе жизни. Это императив не просто линейного роста, но опережающего и превозходящего движения. Приведённый к предельным основаниям, он даёт нам понимание того, что главной задачей человечества, как части глобального биогеоценоза, является преодоление собственных границ. Распространение жизни и целесообразной деятельности туда, куда не может добраться ни один более биологический вид: за пределы планеты. Космическая экспансия – наша судьба.
  11. Но эта могущая показаться слишком механистичной цель неизбежно влечёт за собой необходимость и интеллектуального роста, и социального развития, и духовного преодоления. Без этого всего вместе человечество не сможет стать кузницей космических народов, как когда-то прародина индоевропейцев стала officina gentium для тех этносов, которые сейчас определяют миропорядок на планете.
  12. «Север» не может сводиться только к географии. Север – это пространство вокруг Полюса, который есть метафора сверх-цели. Полюс — высший духовный и организующий норматив, выстраивающий вокруг себя все концепции, социумы, поступки и намерения. Так получается Космос, в греческом смысле «организованной, органичной Вселенной», противостоящий недифференцированному Хаосу.
  13. Но, несомненно, когда мы говорим о Севере, мы соотносим его с историей Северной Евразии, с историей бореальных народов, широкой генетической и этнической общностью, сплочённой общей миссией и месторазвитием. Этот этнический космос так же должен быть организован, а не просто брошен в хаос «равноправия». И речь здесь должна идти не о том, что некий отдельный этнос провозглашается выше других, а о том, что каждый занимает своё уважаемое другими место в соответствии со своей силой, способностью, устремлением, в рамках работы по продвижению к общей, сакральной цели. Это – органичное и заслуженное лидерство, которое требует постоянного подтверждения в делах, а не только постоянного узаконивания в словах.
  14. «Порядок» — ещё одно из краеугольных понятий философии Севера. Порядок, как «закон», «номос», «law»; как «масштаб» или «scale»; как целеориентированное множество чего-либо, «order». Каждый из этих моментов содержания важен отдельно и в совокупности с другими, когда мы произносим формулы вида «человеческий порядок», «этнический порядок», «космический порядок».
  15. В чём же состоит геополитическая проекция идеи Севера для Беларуси, России, Европы, планеты?
  16. Первая геополитическая установка Севера – целесообразное изменение геополитических форм. Север – слишком величественное пространство, чтобы быть статичным. Поэтому, мы не рассматриваем текущие геополитические конфигурации как вечные или даже длительные. Мы видим их эволюцию: политическую, экономическую, этнокультурную. При этом со сцены могут уходить одни формации и на их месте возникать другие – более жизнеспособные и более развитые. Кривичей не найти сейчас на политических и этических картах, но разве не их потомки завоевали и живут сейчас на пространствах от Балтики до Владивостока? Эти изменения могут быть болезненны, но необходимы. Европа должна измениться. Россия должна измениться. Америка должна измениться. В этом и неизбежность, и масштабная инженерная задача, которую уже нельзя оставлять на произвол случая.
  17. Вторая геополитическая установка Севера – снятие онтологического статуса оппозиции Запад-Восток. Для Беларуси, которая долго время была плацдармом этого противостояния и призом в войне, это особенно актуальный вопрос. В отличие от ряда современных доктрин, мы не рассматриваем конкуренцию России с Европой, или конкуренцию их вместе или России в одиночестве с англосаксонским миром, как предельную, онтологическую оппозицию. Север объемлет и тех, и других, и третьих; и для своего развития требует здорового состояния всех своих ветвей.
  18. Противостояние с либеральным Западом – это лишь исторический период, который, тем не менее, должен быть отработан со всей ответственностью. Величие Модерна – это в значительной мере величие англосаксонского мира. Но накопившиеся там проблемы требует серьёзных изменений внутри него, которые многими осознаются. Меркантилизм не может быть больше главенствующей идеологией. Но англосаксы не смогут совершить это изменение сами по себе. Долг России состоит в том, чтобы помочь братскому народу пройти этот кризисный возраст. Не уничтожить Запад, не подавить или подчинить его, а оздоровить и вывести из душного «западного» тупика на прохладный простор Севера.
  19. Стоящее в основании ряда геополитических и философских взглядов противостояние «народ суши и народов моря» видится нам не геополитической проекцией эсхатологической борьбы Добра и Зла, а весьма удачной бинарной экспансионистской моделью, которая позволила северным народам поставить под контроль и море, и сушу. Конфликты внутри пространства Севера мы рассматриваем как форму интенсивного генетического, культурного и материального обмена, необходимого для общей эволюции. Придание какому-то из этих конфликтов экзистенциального статуса есть аберрация сужения поля зрения.
  20. В рамках Глобального Севера противостояние талассократии и телуррократии не будет уничтожено, но будет конструктивно обрамлено цивилизационной структурой более высокого порядка. Такая специализация народов должна оставаться силой Севера, а не её слабостью или поводом для раздоров.
  21. Наблюдаемые со стороны ряда американских деятелей (достаточно вспомнить последние заявления З. Бжезинского) попытки втащить Россию в Запад – это близорукость, эгоцентричная аберрация великого польско-американского стратега. Он желает построить Глобальный Запад. Но Россия не уместится в Западе, даже в Глобальном, ни географически, ни этнически, ни культурно.
  22. Столь же недальновидным было бы пытаться втащить Америку или Европу в Россию, измеряя процессы, проходящие там сугубо мерами Восточно-Европейской цивилизации. Но все эти цивилизационные ядра могут органично существовать в рамках Глобального Севера, континентальным базисом которого является Большой Север – пространство северной Евразии от Дублина до Владивостока. Цивилизационными ядрами Большого Севера, пилонами, поддерживающими общий свод, являются франко-германские, балто-славянские, романские, финно-угорские и тюркско-алтайские общности.
  23. Архитектура Севера стоит далеко за пределами политических интриг момента, и было бы преступно и самоубийственно пытаться изогнуть эти колонны для того, чтобы разрешить с их помощью сиюминутную конъюнктуру.
  24. Россия может продемонстрировать здесь тут ту духовную зрелость, которой где-то недостаёт Западу. Опыт стяжания духа, которым богата русская история, может проявиться сейчас со всей прагматической ясностью. Россия может первой превзойти те исторические обиды и аберрации, обусловленные культурными различиями с Европой и Америкой, и выйти за рамки позиционного морализаторства изнутри герметичной культурной среды Православия, что свойственно некоторым духовным лидерам. Но выйти не в позицию слабого – благодушного забытья и безответственного всепрощения, а в позицию широкого зрения и мудрости, подкреплённой вполне материальной силой; в позицию осознания разнообразия эволюционных траекторий человека и общества и их единство с природой и Богом.
  25. Третья геополитическая установка – Глобальный Север есть глобальный цивилизационный лидер. Это контрастирует с распространённой установкой на «многополярность», которую мы считаем, опять же, тактической уловкой в борьбе с гегемонией Америки. Многополярность, в условиях негомеостатичной, эволюционирующей среды системным образом, неизбежно и быстро по историческим меркам опять превратится в одно полярность. Задача следующей эпохи – сделать так, чтобы новая однополярность не повторяла ошибок прошлого.
  26. Потому, глобальное лидерство Севера должно быть выстроено на основании, прежде всего, глобального сверх-проекта, освящённого высшей целью – светом Полюса. Предыдущие попытки выстроить гегемонию, в основном с помощью военного насилия или экономического доминирования – это неуклюжие и дикие приближения к органичному порядку, к Космосу. Их опыт важен, но недостаточен.
  27. Четвёртая геополитическая установка – Китай есть особое цивилизационное пространство за пределами Севера. В перспективе тактической политики, в плане экономического, научного сотрудничества Китай может и должен быть партнёром. Но в цивилизационной перспективе следует ясно осознавать огромные различия между нашими культурами. Наличие этих различий – очень важное качество глобального биогеоценоза.
  28. В глобальном плане, Поднебесная не имела и не имеет своего сверх-проекта, в который могла бы вписать все остальные глобальные цивилизационные ядра; она нуждается в «месте под Небом». Задача Глобального Севера, которую не смогут реализовать ни Россия, ни США по отдельности, состоит в том, чтобы определять это «Небо», т.е. сверх-цель и глобальный сверх-проект. В его рамках китайская цивилизация, со всей своей чрезвычайно богатой и ценной культурой и традициями, могла бы органично существовать, иметь ценность и работать без перегрузки и мировой, и своей внутренней инфраструктуры своей специфичной, присущей только китайцам, избыточностью.
  29. Пятая геополитическая установка – периферия Глобального Севера есть место его ответственности за глобальное развитие. Страны Южной и Латинской Америк, Африки, Среднего Востока и Тихоокеанского региона долго время были для Запада просто источником разнообразного ресурса, местом безответственной эксплуатации, свалкой отходов или пространством для экспорта собственных социальных проблем. Такое поведение оказалось губительным даже для самого Запада. Целостность мира не прощает подобной близорукости и пренебрежения. Потому, для Глобального Севера, его планетарная периферия должна стать зоной ответственности за общее развитие.
  30. Север должен целесообразно упорядочивать и согласовывать глобальную деятельность, чтобы локальные перекосы не расшатали общее равновесие. Не подавление и безоглядная эксплуатация, а организация месторазвитий и глобальная координация – это становится критической необходимостью.
  31. В этом отличие проекта Глобального Севера от проекта Глобального Запада, он же – проект «Золотого миллиарда», который нацелен не на ответственное и превозходящее глобальное развитие, а на консервацию планеты в схеме «господа-рабы», что является лишь тоталитарной пародией на органичное глобальное лидерство Севера, и скорее подрывает его авторитет, чем укрепляет его.
  32. «Мировое правительство» под началом вырождающейся, пассионарно-выдохшейся финансовой аристократии не сможет потянуть такую ношу. Мировая олигархия будет искать тактические компромиссы или предпринимать жёсткие манёвры, чтобы сохранить своё влияние и статус-кво, но это лишь агония.
  33. Мы должны обратиться к той здравой её части, которая может отбросить старую форму, обусловленность древними, выжившими из времени геополитическими инстинктами, чтобы использовать тот колоссальный опыт, который западная аристократия накопила, на общее благо Глобального Севера и человечества. Мы уверены, что это возможно. И более того, в перспективе неизбежно.

Многополярность как эволюционный этап

Доклад для конференции «Теория многополярного мира»

1

Под геополитическим «полюсом» понимается центр силы, который способен значимо активно участвовать или направлять ход политической истории во всей протяжённости известного мира. В различные эпохи на роль таких центров силы претендовали социально-политические формации разного рода, начиная от городов-государств древности, с их скромной по нынешним меркой ойкуменой, до трансконтинентальных империй современности, опоясавших планету. Несмотря на значительные различия в природе таких формаций, которые можно отнести к их этнокультурной, географической разнёсённости или разнице в масштабах, их объединяет тот факт, что каждый полюс стремился не только выжить среди соперников, но победить их и превзойти сам уровнь противостояния. Именно поэтому мы и можем наблюдать эволюцию политических образований, приведшую отдельные племена к построению огромных империй.

Рано или поздно, процесс конкурентной борьбы приводит к выявлению победителя – и ойкумена обретает гегемона, одного над всеми. Побеждает наиболее пассионарный, адаптивный, способный использовать преимущства своего исторического положения и контекста. Но с завершением исторического цикла успешная в прошедшей эпохе экспансионистская модель утрачивает эффективность, и гегемония рушится как из-за внутренних противоречий, так и под действием нарождающихся, новых центров силы.

2

Субъектность можно определить как совокупность трёх способностей: способность иметь цели; способность организовать их достижение; а также – наличие средств для их достижения. Главной задачей всякого противостояния можно считать уничтожение субъектности противника. В наиболее желаемом пределе эта задача сводится к устранению способности противника иметь собственные цели, что полностью исключает возникновение противоработы. Установление гегемонии предполагает либо военную победу над конкурентами, с уничтожением средств; организационную победу, с блокированием возможности использовать имеющиеся средства; либо, наиболее эффективную идеологическую победу, с уничтожением способности к самостоятельному целеполаганию.

Гегемон настоящего – трансатлантический и талассократический Запад с центрами в Британии и США – в прошлом веке победил в холодной войне своего последнего глобального соперника – Советский Союз, но не смог полностью устранить субъектность ни России, ни остальных крупных геополитических игроков. США, находящиеся под грузом внутренних проблем, прежде всего не смогли удержать идеологическое лидерство, которое могло бы легитимировать их исключительную позицию на мировой арене. Либеральные и индивидуалистические идеи протестантизма, исправно служившие несколько веков в качестве идейной базы экспансии, теряют привлекательность и эффективность в XXI-ом столетии.

3

Геополитические центры, которые не подвеглись полной идеологической и организационной деструкции, существуют в рамках, которые предписаны и контролируются гегемоном. Но сама их уцелевшая субъектность предполагает нахождение в явной или неявной оппозиции к доминирующей силе. Неспособность в одиночку бросить вызов гегемонии делает актуальным создание союзов «все против одного», как симметричную реакцию на традиционную для Запада политику «разделяй и властвуй». Таким образом, концепция многополярного мира может являтся для России, Европы или Китая средством обосновать необходимость денонсации «общечеловеческого» кодекса ценностей, который навязывается Западом в его стремлении распахать мир исключительно под себя. А также – геополитического устройства, которое проистекает из этого кодекса, с соответствущей позицией в нём Соединённых Штатов Америки.

Субординаты глобального масштаба  могут в среднесрочной перспективе использовать идею многополярного мира в качестве концептуализации коалиционной атаки на гегемонию. Но даже целевое состояние «баланса сил» всё ещё подразумевает наличие силы у каждого из геполитических полюсов, а значит – присутствие внутренней энергоизбыточности, пассионарности и, главное – целеустремлённости, которая входит в противоречие с конкурентами. Поэтому, не может быть иллюзий, что в долгосрочной перспективе, это многополярное равенство будет использовано каждой стороной для продвижения собственного приоритета, до тех пор, пока субъектность в определённом выше смысле будет иметь место. Такие циклы неизбежны, и являются формой существования социополитических общностей любого масштаба, коль скоро все они движимы единым и универсальным экспансионистским императивом.

4

Именно изходя из наблюдений за цикличностью концентрации власти, и следующей за пиком процесса её деконцентрацией, за взлётами и падениями древних и недавних империй, за их размерами, растущими в ногу с технологическим прогрессом, можно сделать следущий вывод. Кризис мирового гегемона, его неспособность сохранять авторитет в качестве планетарного лидера, нельзя отождествлять с принципиальной невозможностью установления централизованного глобального управления. Писсимизм по данному вопросу ещё можно кое-где наблюдать, он не представляется состоятельным.

Присутствует проблема нахождения эффективных методов организации планетарного общества, с учётом всего цивилизационного разнообразия, этнокультурных вариаций, различий в экономических моделях. Но, на фоне роста количества и качества глобализационных механизмов, вряд ли есть существенные причины сомневаться в том, что эта проблема может быть рано или поздно решена.

5

Можно полагать многополярность, как представление о неком компромиссе inter pares. Такой компромисс может быть основан на идеалистических стремлениях к миру и благоденствию, либо проистекать из реалистичных опасений на счёт выживания планеты в горячем противостоянии. Но состояние такового баланса сил нельзя рассматривать, как фундамент для долговременного и устойчивого мироустройства. По крайней мере, до тех пор, пока у человека не ампутируют его действующую волю, его стремление к развитию и познанию.

Обоюдное сдерживание, которое можно было наблюдать в биполярной позиции СССР-США второй половины ХХ-го века, сопровождалось холодной и скрытой, но всё же войной на поражение. Представляется наиболее вероятным, что в многополярном мире с любым количеством полюсов, пока хотя бы один из полюсов развивается и в целом внутренее энергоизбыточен, избыток этой энергии будет потрачен на повышение давления на контр-позиции. Что в сущности означает всё то же холодное или горячее противостояние, в котором менее способные субъекты обречены на потерю своей позиции равномощного конкурента или вовсе, своей субъектности.

Как период неопределённости в роли лидера, который следует за утратой гегемоном своих позиций, многополярный мир есть неизбежный и важный эволюционный этап. Для отдельного геполитического центра войти в него с полным осознанием ситуации и видением перспективы её развёртывания – значит обеспечить себе по меньшей мере внутреннюю способность поддерживать этот внешний баланс. Первенство в концептуализации многополярности предоставляет гандикап в освоении преимуществ многополярного мира, возможность продвигать свои правила. Теоретики и практики «равновесной» многополярности могут не осознавать того, что их вклад в установление геополитического равновесия будет использован чтобы склонить это равновесие в конце концов, но такой исход неизбежен.

6

Роль глобального управляющего может оказаться свободой и будет оспорена геополитическими формациями, которые останутся или возникнут в наступающей эпохе. Возможно даже, оспорена ещё несколько раз. Однако, такая реприза видится лишь повторением прошлых сценариев на новый мотив, что рано или поздно потеряет смысл. А значит, в сфере взаимодействия геополитических центров должен появиться смысл более высокого порядка; миропонимание, в котором глобальная гегемония будет не предельной ценностью, а уже только средством для достижения новых, более высоких и объемлющих целей.

Отрицать или отменить организационное и идеологическое противостояние невозможно. Превозхождение противостояния локального масштаба решается установлением надстоящего этажа власти, как это случилось с княжествами, растворившимися в империях, когда удельные распри потеряли смысл перед вызовами имперских проектов. Но на предельном, глобальном географическом и социальном масштабе, такое геополитическое приращение более невозможно. Превозхождение противостояния здесь может произойти только посредством вывода целеустремлённой человеческой деятельности на следующий, более высокий уровень, стоящий над стремлением к доминированию на планете.

Не случайно, что в число базисных факторов геополитики, помимо военно-политической мощи и экономического веса, события ХХ-го века внесли идеологическое доминирование, что в перспективе глобального противостояния оформилось в понятии консциентальной войны. Это стало результатом поиска наиболее эффективных и экономичных средств глобального управления.

Представляется, что в следующей за многополярностью эпохе единый Полюс не будет переходящим знаменем, которое хранится у завоевателя ойкумены, или «справедливо» разрывается конкурентами на лоскуты. Монополярность и гегемония, как императивы, следуют из самой человеческой природы, но должны быть вынесены за рамки организационного доминирования или военно-экономического подавления, в область высшего целеполагания.

Должен быть определён мета-полюс, но уже не как воля отдельной крупной геополитической силы, которая подавляет остальные и заинтересована в их дегенеративном состоянии, но как систему целей, стоящую над человеческим обществом и вне его разногласий. Только на сверх масштабе находится тотальность, которая не может быть присвоена или оспорена отдельным геополитическим актором.

Полюс разделяемых всеми сторонами, не декларативных, но действительных сверх-целей должен быть приложен к практике многополярности в качестве меры, определяющей её структуру и легитимизирующей её ценности. Многополярность, из средство сохранения «баланса», из средства взаимного сдерживания, из гомеостатического принципа, наделённая вынесенным за её пределы ориентирующим мета-полюсом, позволит сохранить планетарный эволюционный реактор, с выводом естественной энергоизбыточности цивилизаций за пределы их противостояния; и неизбежно – за пределы планеты.

Если мы полагаем кооперацию цивилизаций более желанным состоянием перед состоянием глобального конфликта, пусть и сдерживаемого, то только на основе решения проектов, в определённом смысле сверх-глобальных по своей природе, важных и судьбоносных для всего человечества, и проистекающей из данного целеполагания системы ценностей, возможно построение сбалансированного сотрудничества всего того разнообразия цивилизаций, культур, этносов, которыми богата Земля.