Архив метки: belarus

О протестах и гражданской ответственности

В Гамбурге 22 декабря 2013 полицейские избили мирную акцию протеста против изъятия у германской общественной организации её здания и задержали около 120 человек.

В сентябре 2011 года Всеобщая итальянская конфедерация труда организовала общенациональную забастовку против программы сокращения государственного бюджета на €47 млрд. В ряде городов демонстрация переросла в массовые беспорядки и драки с полицией.

В марте 2011 года в Хорватии протестовали против присоединения страны к ЕС и разгула коррупции. Несколько тысяч демонстрантов, требующих отставки правительства, пытались пройти маршем по Загребу, но были остановлены полицией.

В октябре 2010 года массовые беспорядки во Франции вызвал законопроект о пенсионной реформе, предусматривающий увеличение возраста выхода на пенсию с 60 до 62 лет. В основном, протестовали студенты и школьники, а всего, по данным профсоюзов, на улицы вышли около 3 млн. человек.

В Афинах в декабре 2008 года полицейский застрелил подростка, что послужило поводом для крупномасштабных акций протеста и активных столкновений с полицией.

В 2005 году акции протеста французских студентов, школьников и преподавателей против реформы образования подавлялись резиновыми дубинками и слезоточивым газом.

В декабре 2002 года чешские фермеры, съехавшиеся в Прагу со всей страны, протестовали против дискриминации чешского сельского хозяйства со стороны Евросоюза.

Такой кричащей фактуры по событиям в Евросоюзе можно насобирать очень много, и в этом списке приведены далеко не самые громкие выступления и столкновения. Протестные выступления в Беларуси и даже не Украине на этом фоне выглядят мелковато. Причём, эта мелковатость выражается в нескольких перспективах. Как в масштабе мотива – отдельный мелкий налог в Беларуси против, например, серьёзного урезания финансирования бюджетных расходов в Италии или Испании. Так и в масштабе протеста – несколько смущённых автомобилистов на «аварийке», которых ГАИ «спасло» за считанные минуты, с десятком-другим улюлюкающих пешеходов из группы поддержки на тротуаре, против сотен тысяч французов, вышедших против легализации гомосексуальных браков или увеличения пенсионного возраста.

Народная традиция кряхтеть и сетовать на власть существует везде. В 2002 году в Берлине средних лет владелец небольшого берлинского кафе, протирая стаканы, в пустом вечернем зале жаловался мне на «это дурацкое ойро». При том, что как раз Германия от «ойро» получает больше всех и за счёт всех остальных. В Беларуси эта традиция развита, по-видимому, гораздо сильнее. А накал критики часто переходит предел, когда «критикой» позиция человека уже не может называться – в силу отсутствия в ней сколь-нибудь значимой рациональной составляющей. Всё на эмоциях. Как часто бывает, рост благосостояния в государстве – он случается сам по себе или даже «вопреки» правительству, а вот налоги и пошлины – это насилие зловредных кровопийц в правительстве.

Но, всё же, при всей наивной плутоватости таких позиций, на то и щука в реке, чтоб карась не дремал. Без жёсткой критики власть совсем потеряет ощущение реальности, и потому традициям организованного воспитания властных верхов белорусам можно и нужно учиться. Однако с этим связан ряд существенных проблем. Обратим внимание на три из них.

1. Кризисная ситуация во всей Европе делает либеральные и популистские меры опасными для устойчивости государств, как Евросоюза, так и за его пределами.

Констатация протестов и полицейского насилия в Европе в начале статьи приведена не для того, чтобы позлорадствовать или поехидничать. Хотя, многим деятелям, подымающим шум и гам по поводу действий белорусского ОМОНа, не мешает иногда ради приличия сравнивать жёсткость работы спецподразделений, применяемые спецсредства и количество жертв в Беларуси и в странах «развитой демократии».

Власти – и белорусские, и западноевропейские, как видим, пытаются сохранить дисциплину в стране. Политический режим в Евросоюзе после Второй Мировой создал конфигурацию, где часть политических течений оказалась вытеснена в «маргинальные» позиции. С тем, как политический и экономический кризис в Европе набирает обороты, политический мэйнстрим становится всё менее привлекателен – вводимые на государственном уровне нормы, объявляемые цивилизационными ценностями, вызывают глубокий протест в обществах. А альтернативные центры и лидеры, вроде Марин Ле Пен, дискредитируются и выдавливаются на периферию, хоть и получают поддержку населения. Это создаёт свои очаги напряжённости.

В Европе нет пока необходимости проводить масштабные политические чистки, за исключением посадки экстремистов, занявшихся прямым насилием. Отставные офицеры Бундесвера в частных беседах описывали, каким образом осуществлялось давление на членов и сочувствующих партии «Немецкий народный союз» (Deutsche Volksunion DVU). Эта партия в 1999-ом прошла в ландтаг Бранденбурга, а к 2011 году потеряла половину численности и, в конце концов, была вынуждена прекратить существование, слившись с НДПГ, на которую так же давят, пытаясь запретить по идеологическим мотивам. Можно принимать или осуждать идеологическую позицию партий – несомненно, правого толка. Но это факт, что, по крайней мере, 700 тысяч человек, поддерживающие партию на выборах в бундестаг с 2005-го года, лишаются своего представительства в политической сфере далеко не демократическими методами. Что говорит о том, что власти Германии вполне готовы на применение полицейской силы и административного ресурса, когда речь идёт о политической и экономической стабильности страны.

Каждый читатель может наблюдать драму благополучных когда-то стран Южной Европы, где правительство вынуждено применять очень жёсткие меры в попытках вырулить из катастрофической экономической ситуации. Градус ненависти к власти там так же высок, но при трезвом взгляде очевидно, что ни правительство, ни оппоненты не имеют «серебряной пули» для решения местных проблем, ибо проблемы эти являются проблемами ЕС в целом и, более того, обусловлены болезнями глобальной финансовой системы. Эти проблемы никак не могут быть решены на местном уровне. Правительства могут лишь маневрировать, чтобы не дать ситуации перерасти в социальную катастрофу, и совместно искать решения на уровне Европарламента и глобальных финансовых институций.

Очевидно, что протестующим нет дела до этих тонкостей и они реагируют только на очевидное ухудшение своего материального положения, списывая это исключительно на неэффективность государственного управления. Но при детальном рассмотрении так же становится очевидно, что, при всей безусловной необходимости изменений в политике и экономике, слепое потакание настроениям бунтующих приведёт только к бо́льшим страданиями, а то и к развалу государства, как это уже происходит в Испании.

Здесь мы подходим к ещё двум проблемам, которые являются двумя сторонами одной медали.

2. Население страны, граждане государства часто отказываются вести себя ответственно по отношению к сложным процессам, происходящим со страной.

Гражданское неповиновение, протесты – это, конечно, проявление гражданской позиции. Хотя, точнее будет назвать это обозначением гражданской инерции и гражданской вязкости.  Инерция – «свойство тела сохранять состояние покоя или движения, сопротивляясь воздействию внешних сил». Выражение неприятия действий власти – не есть инициированное действие, это реакция, противление чьей-то воле, а не самостоятельный стратегический ход.

При этом такое противодействие весьма избирательно. В последние несколько десятков лет, «воздействия» известных сил двигали развитие государств на Западе в сторону повышения материального положения широких масс, что известно как welfare state. Это сопровождалось действительным ростом благосостояния, хотя зачастую за счёт весьма опасных (как стало ясно позже) методов, таких как наращивание и рефинансирование госдолга. Это был по факту обмен необходимостей своего будущего на блага своего настоящего, стратегически недальновидный и рискованный шаг. Он, однако, не вызывал таких протестов, которые выстрелили только в момент сокращения этого социального довольствия. Сейчас, когда эта игра привела к закономерно плачевному результату, общество отказывает связать эти два процесса, отказывается взять на себя ответственность за свою историю. Массы предпочитают возложить вину за свои текущие беды на правительство.

Средства, пущенные на подъём средней заработной платы в Беларуси до знаменитых «500 баксов» могли бы быть израсходованы на модернизацию средств производства, упрочению позиций критичных для государства предприятий или развитие технологий. Но были пущены на повышение дохода населения. Покричав от нетерпения «дзе мае пяццот баксаў», но дождавшись их, граждане не отпраздновали это достижение выходом на улицы с разноцветными шариками, а то и вовсе забыли записать это достижение в актив правительству: всё как-то само растёт в нашем огороде.

Можно только радоваться, что благосостояние белорусов растёт, и что медианный доход белоруса уже находится на 32-ом месте в рейтинге из 131 страны по данным Gallup. Прекрасно, если мы сможем подняться выше в этом списке, но, если быть реалистами – не будем ли мы потом кусать локти?

Любой ответственный предприниматель, радеющий за своё предприятие, понимает, что тратить слишком много из дохода на развлечения, гаджеты и сладости – значит выводить средства из процесса развития фирмы, что может оказаться фатальным для её конкурентоспособности в нашем непростом мире. И, наверное, каждый может припомнить знакомого, который в этом вопросе рачителен до прижимистости, от чего могут страдать и наёмные рабочие.

Здравый баланс в этом вопросе, как на предприятии, так и в государстве, найти непросто, так как он зависит от многих переменных. Но насколько широко, и ставится ли вообще в нашем обществе такой вопрос? По-видимому, гораздо более широкое хождение имеют позиции капризного потребителя, у которого насильно изымают «честно заработанные блага». Безотносительно качества государственного управления, данная позиция сильно отличается от позиции ответственного гражданина, способного разделять и победы, и невзгоды своего народа и государства, и, главное – ответственно участвовать в управлении страной.

И третий вопрос касается именно этой темы.

3. Государство не имеет эффективных механизмов для вовлечения граждан в решение важных государственных вопросов, а часто просто игнорирует данную необходимость. И это само по себе составляет проблему, которую общество решает плохо.

И речь идёт не только о белорусском государстве, хотя оно стоит в центре нашего внимания. По данным опроса Германского Фонда Маршалла «Трансатлантические Тренды» в 2012 году, стало видно, что 76% европейцев (в отдельных странах до 90%) и 64% американцев чувствуют, что их экономические системы работают на интересы отдельных представителей общества, а не на общество в целом. В 2013 эти числа, соответственно, составили уже 82% (с максимумом в 93%) и 68%. За этот год на 5 пунктов до 62% в Европе и на 12 пунктов до 64% в Америке увеличилось количество граждан, не доверяющих политике своих государств. То есть, люди повсеместно чувствуют как проблемы, так и свою неспособность повлиять на государственное управление. Можно сравнить эти мировые данные с белорусскими: рейтинг доверия и недоверия белорусов Президенту, соответственно, 46,7% и 36,7%, а мнения насчёт того, находится ли белорусская экономика в кризисе придерживаются 59,8% опрошенных, по данным НИИСЭПИ на конец 2013 года.

Беларусь имеет массу проблем с государственным управлением на всех уровнях. Массовое суждение на этот счёт, как и во многих других случаях, агрессивно-требовательное. Но, каждый белорус, отработавший сколь-нибудь значительный промежуток времени на белорусских предприятиях, как государственных, так и частных, положа руку на сердце должен признать, что эти пороки есть в первую очередь пороки общей культуры управления, которые лишь могут усиливаться в каких-то конкретных местах поведением конкретных индивидуумов.

Можно, конечно, вызвать демонов «авторитаризма», «диктатуры» или «оккупации», известных козлов отпущения, на которых часто сваливают любого рода проблемы. Бумага всё стерпит, но такая инфантильная и безответственная позиция лишь усугубляет реальную ситуацию. Наверное, каждый наёмный работник любого уровня, или руководители разных рангов, в том числе в частных организациях, могут привести примеры бардака или очковтирательства, игр «я начальник, ты дурак», бесхозяйственности и наплевательского отношения к своему или к общему делу. Более того, вряд ли кто-либо сам избежал такого греха. Поэтому, тот факт, что представители белорусской власти часто или редко принимают бездумные решения, а то и ведут себя неподобающе – это не проблема некой засланной с Марса «кровожадной власти», это проблема твоего соседа-белоруса, соседа твоего соседа и тебя самого. Так же как многие события и многие нашими согражданами – общая гордость, часть нашей общей культуры, так же и проблемы государства являются общими, решение которых зависит не от «власти», а от каждого конкретного гражданина.

Несомненно, белорусская система власти требует реформирования, вплоть до изменения авторитарной организации государственного управления, которая, при некоторых среднесрочных преимуществах, являет собой большую стратегическую уязвимость для государства. Но ответственный гражданин, избавленный от инфантильных капризов, должен понимать разницу между «реформой» и «разрушением». Крики «тут ничего невозможно изменить, только уничтожать» лишь выдают интеллектуальную импотенцию и склонность к аффектам. Когда человек не может различать структуру проблемы и вырабатывать детальный план решения, с постановкой задач по приоритетам в условиях ограниченных временных, материальных и социальных ресурсов, и при этом не способен признать своей неспособности, ему остаётся только завести шарманку о том, что нужно менять всё. То есть – неизвестно что, неизвестно как и неизвестно зачем.

Изменять управление можно и нужно. Но для любой развитой корпорации или бюрократической системы самоизменение – задача далеко не тривиальная, и составляет огромной сложности вызов. Над проблемами организационного менеджмента на Западе и на Востоке бьются десятки институтов и тысячи светлых голов. На площадь же выходят люди, которые требуют всё и сейчас.

Нужно понять и развить в государственной политике тот факт, что именно ощущение, что от тебя что-то зависит и может повысить градус ответственности граждан. В нашем государстве, и, как можно видеть по статистике, в странах Европы и Америки, с этим существуют серьёзные проблемы. Однако, несмотря на стенания ангажированной и беспомощной публики, в Беларуси есть возможности для исправления положения, если заниматься именно этим, а не пустым критиканством.

Следует принять, что люди, сидящие на управленческих позициях, не всегда хорошо понимают, как совершить ту или иную реформу, даже когда понимают всю важность этого и хотят её осуществить. В том числе – как создать систему вовлечения новых талантливых людей в иерархию госуправления. Бессмысленно с ожесточением пенять им это незнание – это общий для всех крупных организаций и болезненный момент. Однако, это важный аспект, достойный внимания и критики. Кадровая проблема перед государством стояла всегда, и в последнее время озвучивается с самых верхов: и Александр Лукашенко, и глава АП Андрей Кобяков, и ещё несколько высокопоставленных чиновников недавно сделали заявления относительно наполнения государственного аппарата качественными кадрами. Будем надеяться, за этим последуют какие-то действия.

Почему бы людям, занятым критикой государственного управления, не пойти и не заняться практической реализацией реформ в государстве? Не потому ли, что это предполагает сложную работу, ответственность, отказ от многих розовых (или как сажа чёрных) представлений о реальности, в которой существует белорусская власть? И наконец – за твои решения и действия на государственном посту твои бывшие товарищи будут критиковать уже тебя – а кто из кухонных или площадных умников готов поручиться за свою безупречную эффективность?

Гораздо легче занять место в анонимной толпе, скандируя в небо лозунги и теша себя самосознанием «активного гражданина», которому кто-то что-то должен, но сам который – никому и ничего. Но это ли тот идеал гражданского общества, о котором так много говорят в протестной среде? Если да, это сильно отстоит от представлений тех людей, которые когда-то создали и реализовали это понятие своей жизнью, и потому такое общество долго не проживёт. И даже если мы говорим о специализации в обществе, когда «каждый должен хорошо делать своё дело», включая чиновника, то не является ли глупостью указывать чиновнику что ему делать криками с площади, а не за общим рабочим столом?

Проект «Цитадель» с момента начала своего существования поставил перед собой задачу заниматься не криками на площадях и подростковыми протестами, а коррекцией управления страной, начиная с доступных, пусть и малых дел. Девизом этого стал принцип «менять управление страной, а не бороться за власть». Для нас это – проявление гражданского самосознания, гражданской дисциплины и гражданской ответственности. Эта поддержка государства, res publica – «народного дела», как бы многим не хотелось представить обратное, стоит далеко от лебезения перед власть имущими или слепого поддакивания решениям властей. Исходя из собственного опыта работы с госорганами в течение нескольких лет, мы можем показать, что конструктивные предложения при должной настойчивости рано или поздно находят своего получателя в различного рода инстанциях, при всех бюрократических, идеологических, меркантильных или иного рода препонах.

На наш взгляд, и для белорусов, и для других европейских народов, важным или даже жизненно необходимым в настоящее время является не устраивание погромов административных зданий или заторов на проспектах, а мобилизация вокруг поиска эффективных средств управления и самоуправления. При этом те самые досадные внутренние и внешние проблемы, которые, по мнению некоторых, кто-то должен за них устранить, нужно принять во внимание и решать – как решаются все остальные проблемы: используя разум и волю.

Белорусская субъектность и континентальная интеграция

Опубликовано в журнале «Россия в глобальной политике», №4/2013 под заголовкам
«В поисках идеи Севера»

Прошло уже более 20 лет с тех пор, как Республика Беларусь стала самостоятельной единицей на политической карте мира. Крушение СССР привело союзные республики к обретению независимости, а страны СЭВ и Варшавского договора – к избавлению от советского протектората. В отличие от многих из упомянутых государств, Беларусь сумела выстроить свою особую экономическую и политическую модель и сохранить по-настоящему самостоятельную политическую позицию, находясь между жерновами геополитических гигантов на Западе и Востоке. Белорусская субъектность – состоявшийся исторический факт, с которым приходится считаться в европейской политике, и именно поэтому особое положение страны пытаются использовать в своих целях как соседи, так и заокеанские стратеги.

По отношению к факту самостоятельности обозначился широкий спектр иногда противоречивых мнений: не просто «за» или «против», но – в какой форме должна выступать государственная субъектность и как намечать интеграционные векторы. Новый импульс разногласиям придают инициативы по созданию Евразийского союза, которые обретают зримое практическое воплощение. Беларусь, несомненно, занимает одно из ключевых мест в архитектуре Евразийского союза. Определение статуса Республики Беларусь – это в том числе вопрос об исторической роли Российской империи и СССР и о миссии Российской Федерации как их наследницы.

На каких основаниях интеграционные проекты Северной Евразии обретут устойчивость и силу, необходимые для преодоления цивилизационного кризиса, перехода к новому технологическому укладу и социальной реальности? Белорусский вопрос может стать непростым испытанием для архитекторов евразийской интеграции в деле установления конструктивного равновесия между независимостью и интегрированностью субъектов внутри Союза. Опыт европейского объединения, его успехов и трудных уроков может быть перенесен на наши реалии лишь очень условно. Основным подспорьем в завоевании общего будущего является только собственный широкий взгляд, устремленность вперед и отказ от стереотипов прошлого.

Субъектность и интегрированность

«Независимость» – слово-фетиш, которое будоражит умы и сотрясает государства на всей планете уже не одно столетие. Однако говорить о «независимости» государства как об отсутствии влияния на его внутренние процессы извне, «невмешательстве во внутренние дела», в эпоху глобализации не приходится, даже если принять во внимание экстремальный случай КНДР, у которой степень изолированности значительно выше (но не абсолютна), чем, например, у Южной Кореи.

Можно описать «независимость» как «самостоятельность в администрировании территории, населения, внутренней экономики». Однако в эпоху тесных взаимосвязей и глубокого взаимопроникновения этносов, экономик, транспортных и энергообеспечивающих систем, унификации законодательных и культурных норм ни одно национальное правительство не уверено в том, что полностью контролирует процесс. Соседние государства нередко используют имеющиеся связи, чтобы направлять ситуацию в выгодное для себя русло. Если не заниматься пропагандой, следует избавиться от лозунгов о «независимости» и говорить о мере управляемости в отношении внутренних и внешних процессов, о степени их интеграции с окружающим контекстом и о наличии геополитической субъектности.

Геополитическая субъектность часто определяется как присутствие на геополитической арене признанного международным сообществом государства, способного принимать решения и осуществлять их. Факт принятия им того или иного решения заметно меняет систему политических отношений, а реализация намерений существенно влияет на геополитическую диспозицию. Субъектность следует отличать от интегрированности инфраструктуры государства в континентальную и планетарную среду. Подобная «интегрированность» отражает соотношение степеней внешней и внутренней связности. Таким образом, «высокоинтегрированной» можно назвать экономику государства, у которого объем внешней торговли сопоставим или превышает объемы внутреннего товарооборота.

Высокая степень интеграции – вызов для принятия и осуществления политических решений, но она не устраняет политическую субъектность. Более того, наличие большего количества связей даже у относительно небольших субъектов политического действия расширяет их возможности. Например, белорусское руководство долгое время использует противоречия между государствами Запада, Китаем и Россией, пытаясь обратить столкновение их интересов в свою пользу. Поэтому отождествлять участие в интеграционных начинаниях с потерей субъектности, что часто истолковывается как повод для беспокойства в белорусском обществе, неверно. Главная опасность подстерегает тех, кто собирается включиться в какую-то деятельность, не выстроив структуру долгосрочных целей и не имея стратегического видения плацдарма.

Беларусь на постсоветском пространстве

После 1991 г. на месте бывшего социалистического блока образовалась конфигурация, которую можно назвать «дезинтегрированной политической системой». В один момент государства, находившиеся в высокой степени взаимной зависимости, перестали выполнять общую геополитическую роль «социалистического лагеря», лишившись лидера, которым являлся Советский Союз. Большая часть восточноевропейских государств вовлечена в орбиту Европейского союза, остальным пришлось искать свои траектории между полюсами России, Европы, Китая, Турции, США.

Внутреннее тяготение, обусловленное неустранимыми связями, тем не менее толкает многие из государств на поиск новых формы реинтеграции. В обществе и политических элитах государств Центральной Европы обсуждаются проекты балто-черноморского «Междуморья» и «Балтоскандии», действует «Вышеградская группа».

Судьба Беларуси выделяется на общем восточноевропейском фоне. Александр Лукашенко, избранный президентом в 1994 г., начал политический курс, исключивший управляемую деиндустриализацию и депопуляцию по литовско-латышскому сценарию или олигархическое разграбление, как в Украине. Несмотря на все известные проблемы, по ряду социальных и экономических параметров Беларусь находится на лидирующих позициях среди стран бывшего социалистического лагеря. Достаточно упомянуть первое место в СНГ и пятое по отношению к странам ЕС по выпуску молочной продукции, 15% от мирового производства калийных удобрений, 10% мирового производства тракторов и 35% большегрузных автомобилей, успешно работающий в том числе на экспорт военно-промышленный комплекс (входит в топ-20 мировых экспортеров). Важными социальными показателями являются первое место в СНГ по уровню снижения младенческой смертности (3,4 на 1000 новорожденных в 2012 г. против 7,1 в 2005 г.) и по индексу развития человеческого потенциала (2011 г.).

Этот особый путь был бы невозможен без установления субъектности Беларуси, превращения страны в центр принятия и исполнения решений, направленных в первую очередь на собственное выживание и развитие. И на Западе, и в России существуют силы, не удовлетворенные такой самостоятельностью белорусской власти в управлении страной и ее экономическими активами. И именно их наличие свидетельствует о том, что как субъект международной политики и континентальной экономики страна вполне сформировалась.

В начале становления белорусской державности, когда государственный суверенитет неожиданно свалился в руки верхушки местной компартии, «независимость» для многих в обществе представлялась самоценной. Политические силы, в особенности националистического толка, яростно сражались за «независимость от Москвы», спекулировали на русофобских настроениях,  зарабатывая политический капитал. Эта позиция вызывала негативную реакцию в России, где многие рассматривают такие проявления как сепаратистские. Тем не менее государственность состоялась, но с одним важным приращением. Политика Лукашенко с конца 1990-х гг. не дала Беларуси скатиться в «огородный национализм», когда сосредоточенность на личной самобытности и обустройстве территории, на отличии от соседей, «огороженности» от исторически сложившихся имперских центров является пределом мечтаний.

Российская империя и СССР – пространство колоссального опыта и великих свершений, в которых наряду с русскими принимали самое активное участие и белорусы, и остальные народы империи. Многие значимые в истории империи события не случились бы, если бы в едином строю с русским народом не стояли другие, де-факто не имевшие на тот момент собственной государственности. Но, как и положено имперскому этносу, русские, безусловно, несли главную ношу и ответственность лидерства.

Однако этот исторический период завершился. Так же как рост образованности и формирование класса собственников в эпоху европейских революций сделал невозможным возврат к традиционным монархиям, так и структура нынешнего информатизированного и глобализированного общества не может функционировать согласно представлениям и надеждам XIX–XX веков.

Большие империи стали «родителями» или «старшими братьями» для национальных государств в процессе созревания социумов и формирования идентичностей. Формирование «геополитической личности» – неизбежный и важный процесс, это возраст взросления. Поэтому вполне естественен и конфликт с «угнетателями», и романтизм «свободы», и отсутствие прагматичных представлений о мире «взрослых», и нереалистичность планов относительно своего существования. Беларусь свой «возраст независимости» во многом смогла перерасти. Государство выжило экономически и политически, пытается воздействовать на континентальные процессы со своей позиции. А это не только продвижение собственных интересов, но и ответственность за общее будущее, которое страна неизбежно разделит как с Россией, так и с Европой.

Беларусь и Россия

Широко распространено представление о геополитическом «старшинстве» России перед Беларусью. Это положение сегодня имеет смысл, хотя белорусский опыт государственности уходит корнями во времена Великого Княжества Литовского – своеобразной, но не столь геополитически удачливой империи. Однако даже отношения между «старшим» и «младшим» братом более не могут строиться в форме диктата. Белорусское государство принимает осознанные и самостоятельные решения и заслуживает того, чтобы с ним говорили на языке общих целей, аргументированных обоснований и совместных проектов, а не в терминах послушания и наставления.

В этом смысле российское руководство испытывает сложности, во многом общие с проблемами Европейского союза. За неимением масштабного, прорывного цивилизационного проекта, который охватил бы совместную деятельность множества государств и этносов, российской стороне остается строить реинтеграционные проекты исключительно на экономической основе, апеллируя к успехам общей истории. Многим эта основа кажется достаточной, но и опыт построения больших геополитических структур, и известные законы развития ясно показывают, что сплачивающий потенциал экономических мотивов чрезвычайно низок. Достаточно взглянуть на ЕС, чтобы удостовериться, как технократическая меркантилистская империя, объединенная евробюрократией, трещит по швам перед лицом даже малых испытаний. Для возведения устойчивых и жизнеспособных цивилизационных зданий континентального масштаба нужны цели и концепции соответствующего размаха, которым неизбежно потребуются несколько дополнительных надэкономических этажей, в том числе и духовного, даже сакрального измерения.

Для российского правительства и идеологов создания Евразийского союза это сложная ситуация. Попытка претендовать на лидерство в регионе, опираясь только на толщину нефтегазового бумажника – значит отрицать свою цивилизационную миссию, дискредитировать саму идею лидерства. Но предложения, которые иногда звучат в качестве идеологического обеспечения реинтеграции на постсоветском пространстве, скорее являются эхом прошлого и горьким воспоминанием о былом величии, чем внятным представлением и твердым намерением установления величия в будущем.

Вариант насильственного объединения, экономического шантажа или политического принуждения требует в наше время немалых затрат – и не только материальных. В этой связи именно ответственный подход к кооперации самостоятельных и способных субъектов может быть лучшим и единственным выходом, общим спасением перед лицом опасностей глобального цивилизационного кризиса.

Споры о том, кто главный, могут повергнуть весь континент в руины, как нередко бывало. От зрелости в этом вопросе белорусских, российских, украинских, казахстанских, европейских элит зависит общее будущее. Хватит выяснять, кто на какой ветке сидит: кто выше, кто ниже; кто младше, кто старше; кто толще, кто тоньше – пора перейти к определению общей миссии, больших целей и проектов по их реализации. Что, в свою очередь, должно превратиться в частные ролевые установки для каждого участника, в соответствии со способностями и потенциалом.

Архитектура континентальных проектов

Хотя ситуация, в которой Беларусь (как и Украина, и Казахстан) имеет субъектность, кажется разрушительной для приверженцев «единой и неделимой России», многосекционная политическая конфигурация более устойчива и стратегически выгодна для всего региона и для будущей России в том числе.

Не всегда «разделение» означает «разрушение». Две опоры – гораздо более устойчивое основание, чем одна, хотя они и требуют дополнительных затрат на координацию. В случае получения судном пробоины два объема – это более плавучая конструкция, чем один объем. Даже две взаимоуничтожающие субстанции, вода и огонь, могут производить полезную работу, если встречаются в правильном устройстве – паровой машине.

Наличие многосекционной политической системы может мешать чьим-то рейдерским амбициям, но способно стать преимуществом в преодолении общего кризисного состояния. Беларусь именно в силу наличия и государственной, и мировоззренческой границы не увязла во внутренних российских проблемах: в борьбе «белых» и «красных», либералов и государственников, разных групп интересов, болезненных межэтнических конфликтах (они у нас не отсутствуют полностью, но выражены значительно слабее). Именно поэтому Минск способен иметь собственное мнение и готов формулировать предложение о целях и формах континентальной интеграции. Оно опиралось бы не просто на опыт политизированной интеллектуальной группы, как случилось бы с такой инициативой в России, а на имеющее немалый вес белорусское государство.

Почему глубокая общность на генетическом и этническом уровне или культурная среда с единым базисом должны автоматически подразумевать монотонность административной системы? Не является ли такой взгляд данью интеллектуальной инерции, слепым подражанием привычным, интуитивно понятным шаблонам, ведущим происхождение еще из Средневековья? Эволюция политической структуры общества – гораздо более высокочастотный процесс, чем культурные или генетические изменения. Несомненно, одно должно быть согласовано с другим, но пытаться отбросить различия в динамике и качестве процессов – значит терять и тактическое, и стратегическое управление. Согласование совместной деятельности через наднациональные органы – неизбежность и необходимость, но архитектура управления должна строиться на принципах, которые соответствуют реальной геополитической и культурной конфигурации, а не ностальгическим канонам.

Передача части властных полномочий в наднациональные центры, централизация и децентрализация – не просто передел добра среди элит, противоречия «сепаратизма» или «империализма». Это вопрос эффективности континентальной архитектуры. Социальная и геополитическая инженерия интеграции должна базироваться на рациональных положениях в рамках больших проектов, а не на исторических претензиях (как «государя-властителя», так и «угнетенной жертвы») или сиюминутных меркантилистских соображениях.

Уязвимость централизации состоит в том, что поражение центра ведет к параличу на периферии. Сильная сторона централизации – возможность иметь стратегическое видение, осуществлять масштабные проекты, координировать общие усилия. Как компенсировать слабую и развить сильную сторону в интегрированных геополитических системах? В этом состоит инженерный вызов, с которым столкнулись архитекторы Евразийского союза.

Выращивание субъектов и право народов

Внутреннее разнообразие интегрированных геополитических систем неустранимо и должно стать фактором силы, а не слабости. Этого невозможно достичь, если игнорировать следствия этнических различий для политики и государственного устройства. Именно на ущемленном чувстве национального достоинства малых народов играют деструктивные силы внутри России. Именно на страхах перед российским империализмом играют противники континентальной системы безопасности с участием Российской Федерации. Нейтрализация самой возможности такой игры состоит в том, чтобы рассматривать созревшие для геополитической ответственности народы в качестве субъектов геополитического действия; в том, чтобы предусмотрительно и сознательно выращивать таковых, прежде чем скованный до поры до времени этнический потенциал начнет сам разрывать тело государства.

Если общество устремлено к сознательному развитию, оно должно управлять эволюцией и частей, и целого. Из закономерного процесса эволюции нельзя изъять феномен формирования новых субъектностей и даже новых этносов. Закрывать на это глаза, пытаться выкорчевать ростки, дабы сохранить тактическую стабильность – значит подрывать собственную стратегическую устойчивость и лишать себя будущего. Гораздо более разумным и дальновидным представляется принять вызов истории и управлять эволюцией там, где нежелательны революции. Революция – потеря управления, результат косности взглядов и моральных норм, ригидности и неповоротливости социальных и государственных институтов, которые могут перейти в новую, затребованную временем форму только через насилие и общественные потрясения.

Концепт «права народов на самоопределение» в перспективе сознательного развития представляется сомнительным и незрелым, а в известных случаях – просто деструктивным. Незрелость проявляется в однобоком фокусе, исключающем установление ответственности народов за самоопределение. Эта однобокость позволяет любым сепаратистским капризам обрести международную легитимацию, хотя бы потенциально. Очевидно, что ни одна империя или федерация, какие бы благие речи о правах народов ни звучали, не будет поддерживать сепаратизм у себя дома. Но она способна поддержать сепаратизм у геополитического противника. Для Госдепартамента США независимость чеченского народа и независимость Техаса лежат по разные стороны линии добра и зла, и компромиссов здесь быть не может. Двойные стандарты, лицемерие и «тонкая» игра возвращаются бумерангом к главным игрокам. К тому же это дискредитирует международное право, лишает его смысла, заставляет служить камуфляжем для чьих-то геополитических маневров.

Найти выход из тупика поможет управляемое развитие и требование ответственности этнических коллективов, стремящихся к самоуправлению и обретению субъектности. Если вернуться к метафоре «возраста независимости», желание быть не как все, жить как хочется и красить волосы в зеленый цвет для здорового растущего человека нормально, но уместно только в пубертатный период. Далее должна прийти ответственность за свою роль в обществе, за близких и общее дело, оформиться общезначимая жизненная задача, через которую реализуется личный потенциал и способности, данные свыше. Осознание причастности к этносу, нации, цивилизации должно вытеснить сконцентрированность на личных удовольствиях и неудовольствиях.

Чтобы удовлетворить претензию на субъектность, этнос должен продемонстрировать не только инаковость на общем фоне, но и внутреннюю деятельную организованность, способность формулировать ценности и выражать смысл своей субъектности в политической и цивилизационной структуре. Для федерации новый ответственный член, осознающий свою роль и несущий ответственность за ее воплощение в жизнь, только повышает внутреннюю устойчивость. И именно такой поворот событий соответствует смыслу «федерации», в отличие, например, от унитарной монархии. Но для этого интегрированной политической системе нужны ясные стратегические цели, долговременный проект развития и эффективные органы федерального управления.

За пределами интеграции

Наднациональные органы Евразийского союза должны в перспективе стать не просто модераторами экономических споров или территориальных администраторов, но и возложить на себя куда более ответственную роль координаторов развития – регионального и общеконтинентального. Для легитимации такого положения в условиях многообразия обществ и государств требуется глубокое обоснование. Необходимы идеи, которые найдут отклик в этническом самосознании народов Северной Евразии при всей их несхожести. Только тогда интеграция состоится и приведет к новой устойчивости.

Для обретения перспективы нужно выйти за рамки интеграции как процесса. В дезинтегрированной политической и экономической системе восстановление связей и создание структур – это, несомненно, важная цель и задача. Но следует ясно осознавать, что целью процесса является не просто некая «интеграция» или единство само для себя. Внятное определение конечного состояния, установление целесообразности уже не самой реинтеграции, а смысла существования единого организма, который должен получиться в случае ее завершения – вот маяк, который поможет пройти через все сложности и перипетии, не сбившись с пути.

Определение цивилизационной миссии народов Северной Евразии в общем планетарном доме призвано стать основой и цементом для построения дома континентального. Миссии, выходящей за пределы интеграции и исторических противоречий между ее субъектами. А также за пределы противостояния Запад–Восток, которое разламывает Северную Евразию на конфликтующие меридианы и которое интеграция стремится преодолеть.

Такой связующей и целеопределяющей силой, естественным и органичным основанием для построения континентального евразийского объединения является идея Севера – философия единства народов Северной Евразии, стоящей на следующей ступени общности после идей объединенной Европы и русского евразийства. Эта идея уже полвека отдается эхом в различных геополитических проекциях: блок «Европа–Евразия–Япония» Карла Хаусхофера, определения Жана-Франсуа Тириара («На Дальнем Востоке геополитические границы Европы совпадают с границами России») и археофутуристичная концепция «Евросибири» Гийома Фая. Развитые на основаниях живой многовековой традиции, подобные концепции могут стать идейным наполнением и Евразийского союза, и интеграции «от Дублина до Владивостока», которая также обретает зримые очертания.

О еврооптимизме и выборе Беларуси

Проведённый 14 ноября в рамках проекта «Цитадель» круглый стол «Беларусь на перекрестии интеграций: отношения с ЕС в ситуации формирования Евразийского союза» оставил много впечатлений. Не все из 14 прозвучавших докладов были содержательны, но многие дали пищу для размышлений. Динамичное выступление Юрия Романенко по материалам его стратегического доклада; инсайд Ростислава Ищенко, проницательно и остроумно описавшего ментальность и перспективы всех поколений украинской власти; карта будущего от Юрия Шевцова; отточенный дипломатизм Андрея Савиных, как способ намекнуть на многое, ни на чём явно не настаивая. Эти места круглого стола для меня остались наиболее полезными.

Были в течении мероприятия так же и другие моменты, вызвавшие в зале некоторое возбуждение. Выступление Андрея Егорова, как сторонника вхождения Беларуси в Евросоюз, вызвало к нему в зале много вопросов и спровоцировало на реплики. Значительную часть времени, отведённого на дискуссию, ему с Камилем Клысинским (эксперт Центра Восточных исследования МИДа Польши) пришлось отвечать на острые вопросы оппонентов. В этом тяжёлом для них упражнении участвовала международная команда из белорусов, украинцев и латышей – и я в определённый момент времени даже проникся сочувствием к бедственному положению ответствующих, и со своей стороны добавлять ничего не стал.

Тем не менее, ряд позиций в данном докладе вызвали и у меня некоторую реакцию, места для артикуляции которой в рамках круглого стола не нашлось. Потому, выскажусь уже заочно. Предположу, что доклад Егорова выражает не только личное экспертное мнение, но и в целом позицию некоторой части белорусской интеллигенции, которую можно обозначить как «еврооптимистов».

Обращу внимание на следующие тезисы:

  1. Выбор между Евросоюзом и Евразийским союзом для Беларуси – это выбор между современностью и несовременностью.
  2. Да, проблемы в Евросоюзе есть, но необходимо принять их ответственно – и начинать их решать, а не находится только в состоянии наблюдателя. А если Беларусь не вступает в ЕС, страна как раз останется в такой позиции.
  3. Поведение белорусских и российских властей нерационально, в отличие от европейских.

Выбор между современностью и несовременностью

Несмотря на возражение этому тезису, которое успел высказать в дискуссии мой коллега Алексей Дзермант, здесь я бы хотел докладчика кое в чём поддержать – Евросоюз действительно современность. Действительно передовые технологии, действительно один из лидеров, действительно евро, действительно культура…

Но именно высказанная господином Егоровым позиция проявляет ту узость перспективы, которая стала отличительным знаком как минимум местной белорусской либеральной, и тем более – либероидной публики.

Либерал от либероида отличается модусом отношения к liberté. Либерал осознанно принимает ответственность за свою свободу, и потому рационально отстаивает соответствующие взгляды; либероид чаще всего находится на докритическом уровне мышления, на осознание и принятие ответственности не способен; и жажду свободы выражает в других формах: от этой эмоционально-неуёмной дикости на сетевых форумах бывает и стыдно, и досадно. Несмотря на распространённое мнение, в белорусской оппозиционной среде либералов очень немного.

Егоров, несоменно – либерал, ибо рационален и говорит об ответственности, что мне лично импонирует. Но, на мой взгляд, по какой-то причине и он, и интеллектуальная среда, где он существует, загнала себя в узкие рамки целевых и ценностных установок, с низким потолком, тягостными рефлексиями и философской духотой. Если расположить их стратегии в более широком пространстве, можно видеть, что это – попытки пробить головой стену где-то рядом с дверью, которая никуда не ведёт. И закачивание в такую стратегию очередной умной головы скорее всего закончится только очередным влажным пятном на стене.

Но вернёмся к европейской современности. Часть политизированной публики твёрдо уверена, что между современным Евросоюзом, с современной версией «европейских ценностей», и Европой-цивилизационным гигантом можно поставить знак равенства. И что эта «европейская современность» самоценна. Или, скорее, ценность европейскости, оцененная по европейским ценностным стандартам, велика. Немудрено. Но даже если в лучшем, более интеллектуальном случае, в первом тождестве не выражается наивный прогрессизм, а вторая установка все же как-то отрефлексирована, откуда столько оптимизма?

Хочу ошибиться, но пока вижу, что причиной этому отсутствие внимания к объемлющему Беларусь, Европу, Россию времени и пространству. Набившие оскомину «современные европейские ценности», несомненно, плоть от плоти европейские и достались Европе ценой большой работы. Но активное рефлексирование на узком пятачке вокруг популярных интеллектуальных сладостей отбрасывает европейские тысячелетия до и, тем более, европейские тысячелетия после сего дня. Эта постмодерновая «современность», понимаемая в прогрессистском ключе, феерия вкуса и безвкусицы, эмансипация и технологический рывок – не более чем тонкая плёнка между прошлым и будущим. Европа тысячи лет была нелиберальной, неравной, небратской – и эти тысячелетия выкристаллизовали те глубинные и несломимые европейские ценности, которые вызывают приступы агорафобии у нашей «проевропейской» публики. Эти ценности не отрицают сегодняшнее состояние цивилизации, как бы ни старались уверять бушующие в негодовании традиционалисты и антилибералы – эти ценности превозходят нынешнее состояние, как какую-то мимолётную частность. Между этими двумя пониманиями огромная дистанция.

Почему ныне европоцентричность должна пониматься «либеральной» или «демократической»? Европейцы были и останутся прежде всего творцами, воинами-завоевателями, искателями подвига и знания, а не только спекулянтами и потребителями. Куда исчезли из «европоцентричной» аксиологии эти колонны и балки, на которых стоит величие Европы? Куда бы они не делись, устранение несущих опор из конструкции – неизбежная катастрофа. И эту катастрофу мы можем наблюдать своими глазами.

Почему ныне еврооптимизм должен ассоциироваться с наивными мечтами о благостном царстве Еврокомиссии, ВТО и ЕЦБ, и сопровождаться одухотворением зомбирующего франкенштейна «общечеловеческих ценностей»? Это скорее «евронаивизм» или «евронаивняк», эмоциональный анальгетик вида «всё всегда будет хорошо, ибо сейчас хорошо», а не твёрдое намерение и потенция это «хорошо» понять и выстроить при любых ударах судьбы. Еврооптимизм будущего – это установка на обновление Европы, установка на новые мышцы и здоровое дыхание; на то, что должно ещё прорваться через омертвелую и удушающую кожу сегодняшнего мира.

Да, нынешняя Европа современна, но только современна, и потому у неё нет будущего. Есть будущее у другой Европы, но оно для многих слишком пугающе. Другая, более богатая Европа владеет этим гигантским пространством и временем.

Тезис, что выбор между Россией и Европой – это выбор между современностью и несовременностью неточен. «Несовременность» — это ведь и прошлое, и будущее. Россия может оказаться анахроничным будущим для нашей страны, как это ей не раз удавалось – и гораздо чаще, чем у Запада.

Но сейчас выбор между Россией и Европой для Беларуси – это выбор между разными степенями цивилизационного распада. Европа только-только вступила в его горячую фазу. Россия вошла раньше и находится на дне дольше. В этом аду, который для русских не нов, достаётся самый лучший опыт – и он несомненно будет использован. Беларусь должна выбрать не агонизирующую современность, она должна выбрать будущее, потому выбор между этой Россией и этой Европой – это не достойный выбор.

По крайней мере, вопреки некоторым поверхностным суждениям, проект «Цитадель» в своих целях не склоняется ни в одну, ни в другую из этих сторон. Для параноидальной общественности внутри Беларуси мы «слишком пророссийские», для старомодных деятелей в Росии мы «слишком прозападные». В целом оба положения верны, если рассматривать наши установки с этих самых сторон. Но такие мнения лишь демонстрируют неспособность видеть в мире прямые линии – порок зрения конспироманов или слишком ревнивых политиков. «Цитадель» — это не проект Востока или Запада. Это проект Севера. Но, по видимому, такая позиция может уместиться в наличные философские объёмы и политические порядки многих интеллектуалов, увы, лишь в профанизированном виде, к  чему они и стремятся.

Принятие ответственности за европейские проблемы

Для того, чтобы принять ответственность за европейские проблемы, не нужно никуда вступать. Вступать в ЕС нужно, чтобы получить доступ к дешёвым кредитам и Шенгену. Ничего более, существенно, несмотря на агитацию еврооптимистов, Евросоюз Беларуси предложить не может, и не хочет.

Сам модус этого высказывания господина Егорова мне симпатичен, т.к. подразумевает более ответственную и осознанную позицию, чем присутствует у остальных еврооптимистов.  Действительно, решать европейские проблемы необходимо, просто потому, что эти проблемы в большой степени и наши, белорусские проблемы – если не в прямом отношении, то как серьёзный внешний определяющий фактор. «Мы – Евробеларусь. Давайте вступать в ЕС и бороться с проблемами в общем строю» — примерно так можно выразить эту установку. Забавно только, что решение этих проблем с большой долей вероятности исключит многих либералов из «общего строя»: Европе не нужно больше либерализма. Ей нужно больше порядка. А скорее – ей нужен новый «конкретный пространственный порядок», в терминах великого европейца Карла Шмитта. Порядок, который станет новой версией объединённой Европы, эволюцией идей многих её архитекторов, начиная с Куденхове-Калерги. Очевидно, что нынешняя форма ЕС недостаточно устойчива. И, что так же очевидно, в новом, более устойчивом порядке, будет пересмотрены многие политические роли и место социополитических и политэкономических доктрин. Найдут ли себя евронаивисты в этом новом мире?

Но евронаивизм заключается не только в безусловном желании просто впрыгнуть в поезд, а потом разбираться, куда он едет. Наверняка в загашниках у Сунь-Цзы есть на эту тему какая-нибудь восточная стратагема, но и без неё можно иметь простое понимание, что зачастую решать некие проблемы эффективнее извне. Беларусь в нынешнее время более чем «извне» во многих областях. Эта маргинализация, как уже было нами не раз сказано, имеет много минусов, но может быть использована с пользой. И не только с пользой для поместных бояр, но и для всего окружающего пространства, в пределе — «от Лиссабона до Владивостока».

Евронаивисты желают впрыгнуть в ЕС скорее потому, что самостоятельность на пространстве такого масштаба, как чисто территориальном, так и культурном, политическом, цивилизационном, их пугает. Дело даже не столько в реальных оценках своих возможностей, сколько в пределах целеустремлённости и соответствующих интеллектуальных барьерах. Современный мир полон ресурса самого разного рода, переполнен им. Ему недостаёт организующего эту массу движения. Но под какую идею организовать движение в таком пространстве как Европа, да ещё сопряжённом с Россией, это в 99% — не только невозможная, но и запрещённая мысль. Разрешённым является броуновское движение «все микроскопически равны, все дожны быть микроскопически счастливы» — и оно же кажется наиболее безопасным. Именно этот масштаб мышления я и назвал выше «низким потолком» и «философской духотой».

«ЕС – это союз для маленьких государств, ЕАС – для больших, потому Беларуси место в первом», такой тезис был слышен в дискуссии на круглом столе. Вполне возможно, что Евросоюз – это союз двух [маленьких] государств, а ЕАС – союз одной [большой]. Но в любом случае, между российским молотом и франкогерманской наковальней никто не сможет выживать обособленно сколь-нибудь длительный по историческим меркам промежуток времени. Белорусская и украинская аномалии так же обречены на завершение незалежной фазы, как центральноевропейский пояс государств, но, хочется верить, по разым сценариям.

На наш взгляд, лучший сценарий для Беларуси, во многом вынужденный – насколько всякая эволюция вынуждена – состоит в том, чтобы принять ответственность и за Европу, и за Россию, сразу. Как метко сказал Ростислав Ищенко об «интеграции интеграций» — «два диктата меньше чем один». Беларусь не потянет ответственность за Европу или за Россию в отдельности – это сликом тяжело. Но две тяжести в данном случае меньше, чем одна; эти две массы могут уравновесить друг друга, буде только у белорусов сильный хребет и плечи, чтобы не сломаться между ними. Беларусь и так всегда несла и сейчас несёт ответственность за тёплую дружбу между Европой и Россией, с оживлёнными военными походами туда и обратно. Пора перерастать свою роль дружбопровода и приза в войне. Это становится особенно актуально, когда большие и важные соседи перестают контролировать своё поведение, перестают ясно видеть цели и теряют ценности.

И именно внесоюзная позиция Беларуси является здесь преимуществом, которое можно и нужно обернуть для решения как европейских, так и российских проблем – сразу, а не по отдельности, чем заняты евростроители 1.0 или реаниматоры СССР 2.0. Здесь не место говорить о стратегии и технологии – но без постановки такой задачи, без осознания целей невозможно мобилизовать даже идейный поиск решений.

Известный саркастический скепсис по поводу такого вывода – опять же, следствие узости кругозора. Кто-то в феодальной усобице Средневековья, когда каждый князёк чеканил сво монету, мог помыслить общую европейскую валюту?  Несомненно, для задачи об «интеграции интеграций» есть решение по аналогии, выполненное с соответствующим приращением масштаба. Изобретательство тут заключается не в методе, а в экономичной привязке к специфике наступающего времени.

О нерациональности

«Поведение белорусских и российских властей нерационально, в отличии от европейского» — следующий заинтересовавший меня тезис. Докладчик на каком-то основании отказывает «властям» в рациональности. Я уверен, что это не просто интеллектуально закамуфлированный выпад «вы все дураки, говорите понятнее», а некая более глубокая позиция. Так же, в случае методологически тренированного интеллектуала, каким является господин Егоров, отпадают подозрения в неспособности рационализировать указанное поведение, то бишь, произвести рациональное различение и нормирование. Так же, при всём возможном неприятии поведения властей, было бы глупым для интеллигентного человека серьёзно заявлять о том, что в госаппаратах находятся неразумные существа. Тем не менее, их поведение «иррационально». На мой взгляд, мы здесь наблюдаем аберрацию, на борьбу с которой было потрачено много сил за последний век.

Для конца 19-го и начала 20-го века демонстрируемое отношение к рациональности, наверное, было вполне к месту. Для европейца существовала только одна рациональность, the рациональность, die рациональность, и она была европейской. Антропологические изыски, стартовавшие главным образом после активной фазы колонизации Америк и Океаний, впрочем, сильно пошатнули эту европеоцентричность: они дали понять, что рацио может иметь различные формы, порождая различные, как минимум, этноспецифичные реальности. То, что ранее было «иррационально», потом стало «инорационально», хотя бы для тех, кто был в курсе дела. Далее, накопление наблюдений в изучении различий в ментальности привело к тому, что в философии получило название «конструктивизма». Его можно очертить в частности, как понимание того, что иной способ видеть мир и думать о нём – это не ментальное увечье, не одержимость дьяволом, а этнопсихологическая специфика. Знаменитое квантовофизическое «наблюдатель неотделим от наблюдаемого» можно считать одним из афористических определений конструктивизма, который не очень активно оформлялся как самостоятельная теория, но в качестве парадигмальной установки оказал огромное влияние на многие научные дисциплины.

В среде конструктивистов существует убеждение, что конструктивистские теории должны способствовать установлению большей толерантности в обществе. Удивительно, как такие близкие либералам идеи прошли мимо белорусского интеллектуального круга, куда входит мой заочный собеседник. Это – отставание от фронта интеллектуальной работы как минимум на пол-века, тем более, что возможное ознакомление с изложением принципов не означает принятие их в работу. Но с этим можно спорить, а то и вовсе подловить меня на неосведомлённости или некомпетентности.

В практической плоскости, впрочем, такого позиции вида «рациональность – это только там, где я понимаю» выливаются в когнитивный фундаментализм, или, по крайней мере, заканчиваются потерей контакта с оппонентом и эффективного контроля над ситуацией. «Вы нам непонятны, потому нерациональны» — это мягкая фраза староевропейского (и не только) «вы нам непонятны, потому вы – сатанинские отродья». Пока цивилизация устойчива, самодостаточна и относительно изолирована от мира, или считает себя таковой, она может себе позволить видеть все остальные народы вокруг не более чем назойливым видом жизнедеятельности. Но однажды приходится видеть в этих существах людей – особенно, когда оказывается, что они сравнимо сильны, сравнимо умны, и, хотя действуют непонятно и непредсказуемо, могут грабить твои корованы и имеют все шансы взять твою столицу. Чтобы спастись, нужно начинать понимать. Но самое интересное начинается, когда правители созревавают до необходимости включения всего разнообразия ментальностей в общую надэтническую работу.

Возможно, еврооптимистам, верующим в непоколебимость и самодостаточность Евросоюза, нет нужды понимать Россию. Россия сама должна прийти в европейский дом, поклониться и принять понятную Европе рациональность. Стать понятной. Не смотря на твёрдость в этом вопросе ряда западных политических теорий, или ожесточённость либероидных истерик по этому поводу в том числе и в самой России, никакого такого «поклона» никогда не произойдёт. В первую очередь потому, что Россия особо далеко от Европы и не отдалялась – и по сути являет собой европейский фронтир на азиатском направлении, со своей спецификой этногенетических и ментальных мутаций, по своей дистанции нисколь не превозходящей оные на других фронтах: южноевропейском на границе с семитским/исламским миром, и на югозападном, латинском – где происходит взаимопроникновение европейцев и коренных американцев обеих Америк. Российский этнический реактор естественным образом впитывает культурные тренды с Запада, возвращая в Европу артефакты своего рода – те, которых Европе недостаёт так же, как нефти и газа.

Беларусь, находящаяся на границе этих миров, не может себе позволить мыслить ни ортодоксально-европейски, ни в изоляционистски-российской модальности. Для Беларуси фактическая реальность и необходимость состоит в совмещении ментальностей, многих, число которых нельзя даже уложить в простую формулу «Запад-Восток». Настаивать на том, что одна из них «более рациональна», чем другая – значит для Беларуси хромать на одну сторону.

То, что прозападная публика не понимает таинств русской души, боится их, и облачает свой страх и непонимание в разного рода демонические басни, вроде генетического обоснования «русской неспособности к демократии» — это специфика местного фольклора. Страшилки для жаждущих адреналина, про «красную руку» и «чёрную дверь». То, что эта таинственная русская душа с одной стороны жадно впитывает европейскость, а с другой – по широте своей часто презирает Европу за слабость, лицемерие, бездуховность и мелочность – другая специфика. Они могут сосуществовать в противостоянии на соседних минских лавочках или в опубликованнных на общем ресурсе статьях местных «экспертов»-стращателей, но это не может существовать, как элемент национальной политики, или как позиция в мышлении национального масштаба в Беларуси. «Маленькие государства Европы», находящиеся под крылом Больших Государств, возможно, могут себе позволить такую безответственную глупость, как безразличие к иной реальности. Для Беларуси это, опять же, не выбор.

Белорусам, вышедшим за рамки селянского мифологического мышления нужно уметь выйти так же и за рамки хитрого манипулирования «двумя панами», на следующий уровень управления противостоянием Запад-Восток. И прежде всего – через одновременное понимание обеих или нескольких ментальных позиций. Конструктивное, а не только манипулятивное совмещение этих позиций – это вызов эпохи, который ещё плохо осмыслен в белорусском обществе.

Еврооптимисты же демонстрируют здесь игорированиние проблематики, даже на фактологическом уровне, не говоря уже про методологию и телеономию проблемы. Их оппоненты, как национал-изолянты, так и российско-ориентированный контингент, демонстрирует ту же низкую степень внимания, зачастую с ещё большим эмоциональным накалом.

Для проекта «Цитадель» эти варианты, опять же, не являются местом выбора. То, что некоторым более пылким и ревнивым, чем внимательным гражданам представляется как «здрада» их идеалам — не более чем попытка превзойти несопоставимость каких-то рациональных установок, с уровня объемлющей системы, где этот конфликт если не снимался, то работал бы на системную пользу.

Лоботомия для белорусов

Национал-диверсанты опять на марше. Вчера был идентифицирован агент китайско-российской олигархии, готовый поддержать распродажу средств национального выживания, а сегодня [info]guralyuk навёл на интервью А.Е.Тараса, где тот срывает покровы с партизанской истории Беларуси, попутно то ли по недомыслию, то ли по злому умыслу оглашая дикие вещи:

«Мы считаем, что все 70 лет советской власти надо вычеркнуть из памяти. Забыть навсегда колхозы и совхозы, строительство заводов и фабрик, социалистическое соревнование и ударный труд, «непобедимую Красную Армию» и «доблестных советских чекистов». Ничего этого нашему народу не надо было. Наши деды и прадеды жили на хуторах и в маленьких деревнях, обрабатывали свою собственную землю и меньше всего хотели ишачить на большевиков за трудодни или за «переходящую» красную тряпку.»

Я могу понять градус ненависти к России и русским, который движет многими местными националистами. Это нормальное течение подросткового периода самоидентификации, когда своих жизненных целей, кроме как быть независимым от родителей, ещё особо не появилось, когда ничего значимого в жизни ещё не сделано, но личность требует самостоятельности и уважения к себе, как к равному и значимому. Родители, несоменно, всю его долгую жизнь угнетали бедное дитя, заставляли убирать комнату за трудодни, не пускали в гулять в европы, не разрешали спать до Второго Пришествия, иногда били по заднице. Эти ужасы — основные впечатления, которые в данный период стоят перед глазами.

Когда я говорю про «детей» я ничуть не собираюсь кого-то унизить, и это относится не столько к личностям, сколько к некоторой фазе национального дискурса. Более чем они сами, своим невыдержаным поведением и фееричными глупостями, борцов за «историческую правду» никто пока не унижает.

«Я — уже не вы, я не буду вам подчиняться!» говорит дитё. «Мы — не русские, нам не нужна ваша империя!» — говорят националисты. Это правильно. Мир так устроен: кто-то стареет, кто-то подрастает. «Взрослые» немцы и англичане не голосят про «угнетение» и не празднуют «независимостей». Празднуют независимость от них. Независимость и сочувствие — это ценность подростка; ценность взрослого — личная сила, способность управлять миром и влиять на остальных, заставлять их считаться со своей волей, а не внушать жалость по поводу жалкого замученного положения; способность изумлять и превозходить. Ценность опытного — знание, трезвость, отрешённость от мимолётного чувства и суетливого действования в пользу далёкого видения и глубокого понимания.

Но авторитет, если он устойчив, должен устанавливаться и подтверждаться не воплями и заклинаниями, а действительными свершениями. Это справедливо как для «взрослых», так и для «подрастающих» социумов. В пространстве Севера накопилось много старых форм, которые требуют переработки, замены чем-то более совершенным и сильным. Кто сказал, что это будет просто и приятно?

Несмотря на все эти бурлящие ненависти, я приветствую тот факт, что беларусы растут. Пылкие чувства пройдут, и должны появиться возмужавшие, трезвые люди, которым уже будет без надобности раздувать мутный пузырь ужасов «москальской оккупации», или требовать «отдайте нам нашу Вильню». Должны появиться националисты, которые не «живут на хуторах», всё ещё вместе с прадедами (как они их себе представляют), а живут в штормящей современности, и, главное — в будущем, которое будет сильно отличаться от всего, что мы знаем.

Большой Север нуждается в новых опорах. Почему Беларусь не может стать одной из них? Может. Должна. Не очередным хутором посреди Европы, где заперлись вольные пасечники, к чему тянут многие национал-экстремисты; не либерал-штамповкой, которую на каком-то основании приняли за «европейские ценности», и что форсируют местные романтичные западоиды; не вечным островком СССР, на что расчитывают забаррикадироваавшиеся в лубке «триединства» товарищи. Есть другие пути, они должны быть найдены, и они будут найдены в любом случае, если тут сохранится хоть какая-то цивилизацинная активность.

Но управлять будущим — значит управлять целями движения. Кто правильнее упорядочивает цели, кто грамотнее подходит к выбору средств достижения — тот и победит. Хуторские идеалы были и будут всегда, они выживают. Но они не побеждают, и никогда не победят, хотя могут быть использованы в качестве инструмента диверсии — именно для того, чтобы кто-то не победил.

После коммунистического идеологического пресса из изжёванных лозунгов, который осуществляла вертикать советской власти, 20 лет назад пришла пора привалить массовое сознание либеральными и националистическими словосочетаниями. Крах СССР не в последнюю часть связано именно с тем фактом, что советские идеологи не были способны качественно, без недомолвок, подтасовок, вранья и штампов разговаривать с народом о сложных вопросах и истории, и будущего. То же самое сейчас происходит и с либеральными, и с националистическими кругами. Крикуны, подлецы, лжецы, дураки или просто истерички в угоду собственной сиюминутной выгоде или под влиянием опьяняющей эмоциональности каждый раз говорят одни и те же фразы: «народу не нужно тёмное буржуазное прошлое»,»народу не нужно тёмное советское прошлое», «народу не нужно тёмное недемократическое прошлое». Одних крикунов потом сменяют следующие, с аналогичными катастрофическими для общества последствиями.

Что, как не безсилие перед невозможностью принять и учесть этот опыт, толкает человека на заявления вида «все 70 лет советской власти надо вычеркнуть из памяти»? Ещё одна лоботомия, опять из лучших побуждений? Те же большевистские методы, только под националистическим соусом? Возможно, А.Е.Тарас пережил большевистскую идеологию, но не большевистские методы.
Даже если принять, что советский период для Беларуси — сплошной ужас и ошибка (что, несомненно, глупость), то и ужас и ошибки рождают опыт, много более важный, чем опыт сытого или праздного времяпрепровождения, что для многих является предельной ценностью. Болезненный опыт безусловно важен для того, чтобы не повторять эти ошибки в будущем. Обрезание памяти — это разве не диверсия против собственного народа, не обречение его на повторение круга за кругом?

Разве не диверсия против будущего беларусов и не унижение заявлять, что хуторянские идеалы — это предельная необходимость белорусов, и им «больше ничего не нужно»? Не нужно было П.Климуку становиться советским космонавтом, сидел бы крапиву рвал у забора; не нужно было А.Громыко становится министром иностранных дел СССР и председателем президиума Верховного Совета — гэта здрада, ходил бы лучше за канём.

Ещё раз повторю: поиск злобных врагов в соседнем дворе, чем увлечена часть националистов — забава опасная, но вырабатывает полезные качества, перед тем, как покажется настоящий враг. Накачивать себя страшилками вида «они там все уроды, сволочи и финно-угры, они наш Смоленск отобрали» — ещё куда ни шло, надо как-то поддерживать боевой дух для драки, даже за счёт надувных шариков. Но если говорить о долговременном национальном строительстве в рамках большого цивилизационного пространства, большая часть всех этих обличений-разоблачений — есть мусор исторический и идеологический, путь которого будет аналогичен пути учебников по истории КПСС, даже если кто-то где-то свято верит в нежные идеалы коммунизма или огородного национализма.

«Не быць скотам» — затянувшаяся классика

По поводу недавнего клипа Ляписа-Трубецкого «Не быць скотам» прокатились несколько мелких волн одобрения со стороны белорусской «революционной общественности», и в узкой компании даже вызрела небольшая дискуссия. Мысли из неё стоит обобщить.

Классики белорусской прозы и поэзии много сил потратили на создание [правдивого] образа беларуса. Забитый, несчастный, худой, и вообще — жизнь беларуса сплошной мистический ноктюрн. Таким он виделся им столетие назад. И, конечно, внушал грусть и печаль, как и всем, кто касался этой части белорусской литературы. Купала из этой тоски отчаянно звал белорусов «людьми звацца».

100 лет прошли.

Пафос ляписов и благородный порыв Михалка, ломанувшегося в публичные пикировки с властью, заслуживают своего уважения. Но идеологически, «не быць скотам» сам собой отсылает к состоянию «скот, пытающийся превзойти себя». Со времён «хто там iдзе» прошли несколько войн, тотальный ликбез, индустриализация и прочие сталинские упражнения, членство в ООН, «сборочный цех Союза», независимость, а также стабильность с процветанием под Руководством. За 100 лет ничего не изменилось в состоянии «скота, пытающегося превзойти себя»?

Не верю.

Я вижу здесь других людей, для которых «не быць скотам», по факту — призыв вида «давайте уже не писаться в штаны». Он скорее оскорбителен, чем вдохновляющ. Что это за «великая» задача и достижение такое — «не быць скотам», которую безусые белорусские чегевары, влед за гордым песняром, уже готовы начертать на знамёнах и, конечно, вынести в очередной раз на св.Площу? В какое сравнение они идут с призывами хотя бы «Беларусь от моря до моря», не говоря уже о фантастичном (или нет?) «беларускi сцяг на Марсе»?

Детский сад и ясли. Ясли нельзя прогулять, но, судя по наблюдениям за лозунгами, всё ещё блуждающими в белорусской ментальности на фоне настоящих людей, белорусы бояться принять тот факт, что ясли закончились. Как и тот факт, что для того, чтобы «людзмi звацца» не нужно топать каблуками на площадях. Всё что нужно — это не канючить «дзе маi $500» и «ганьба», а принять полную ответственность за свою жизнь, жизнь семьи и рода, за судьбу Беларуси. Политическая ориентация значения не имеет. Белорусы уже могут больше, и должны сделать больше.

По факту задачу «не быць скотам»  беларусы переросли. Кто так и не смог перерасти «сваю крыўду», так это скорее часть интеллигенции, которая делает на этой крыўдзе и символический, и вполне материальный капитал. Этому способствуют и жалостливые, но богатенькие европейцы, которым вполне удобно отслюнявливать «скоту» на «не быць» и отчитываться о «развитии демократии» в регионе. Власть, впрочем, организовала горячее питание для другого крыла нашей интеллигенции — там производится низкокачественный лубок «застабильность».

Не быть скотам — значит иметь цели и задачи выше, чем у [высокосоциализированного] животного. Современный мир прекрасен — он бросает жестокие вызовы такого порядка, что в противодействии им можно выстроить не то что национальное самосознание, а целую культурную эпоху. Развёрнутые через континент, переламывающиеся на Беларуси геополитические вектора; один из эпицентров цивилизационного противостояния; последний узел для одной империи; несбывшийся «восточный партнёр» для другой; точка старта для Третьей. Какое здесь может быть ещё нытьё про «не быть скотам»? Сколько лет ещё белорусы будут сидеть в этих мокрых памперсах?

Купалу и Коласа с их угрюмой белорусскостью ещё должен кто-то преодолеть. Они должны остаться протобелорусами, наследием мрачного «мистического ноктюрна», а не культурным кодом, определяющим дальнейшую траекторию нации. Это мог бы сделать и Михалок, если бы бросил уже наконец небыцьскотам.

7 тезисов о национальной идее

1.      Центральное положение экономики в размышлениях о национальной идее – аберрация близости.

Намерение представить национальную идею параметром экономической функции, проистекает из представления, что вся человеческая цивилизация построена для удовлетворения чувства экономического голода. Свобода здесь выступает в роли тверди на трёх слона, вокруг которой вращаются солнца Вселенной. Планета Экономика кажется неподвижной для экономического жителя, и все вселенские перестроения проявляются только как странные петли на его небесной сфере. По видимому, такое мнение является следствием аберрации близости, когда пространственно более близкие объекты определяются как более значимые. Однако, в планетарной системе человеческих ценностей присутствуют массивные тела, которые влияют на человеческое поведение более весомо, чем экономические факторы.

Необходимый и критически важный для любого общества экономический этаж вмещает в себя огромное пространство человеческой деятельности, которая, несомненно, требует пристального внимания и умелого регулирования. Как и пищеварительная и кровеносная системы человека, занятые перераспределением материальных потоков по телу для того, чтобы оно могло физиологически существовать, экономическая система является формой выживания общества в данном историческом времени, и его географическом и этнокультурном пространствах. Однако, каждый сколь-нибудь развитый человек однажды понимает, что он живёт для чего-то большего, чем просто поддержание своего растительного существования. Этот тезис применим и к социору, социальному организму, для которого поддержание здоровой экономики есть инвариант выживания, но не предельная цель.

2.      Национальная идея изначально является «сверхэкономической».

Сам по себе поиск национальной идеи и осознание её нужности, именно проистекает из понимания, что простого, неориентированного на более высокие цели экономического пространства ещё может быть достаточно для выживания, но недостаточно для развития. А не-развитие, идеал гомеостаза, перспективно ведёт общество к деградации, или по крайней мере, к отставанию в конкуренции от прогрессирующих соседей. Созревший для этой идеи человек видит, что для того, чтобы построить устойчиво развивающуюся экономику, недостаточно одних только мотивов комфорта и благосостояния, вращающих отдельные экономические шестерни. Для того, чтобы весь механизм имел устойчивость, нужны некие внеэкономические опоры, такие как «национальная идея». Однако, этот справедливый вывод не всегда сопровождается чётким пониманием того, что формулировка «национальной идеи» не может быть выполнена в экономических терминах.

Экономика и свобода глубоко связаны, потому часто рассматриваются рядом, что совершенно справедливо. Однако, именно эта близка связь также исключает свободу из ключевых мест в формуле «национальной идеи».

Национальная идея должна предоставлять обществу сверхэкономические цели и ценности, и именно эта трансцендентальная по отношению к экономике её природа даёт меру оценки макроэффективности внутриэкономических процессов. Торгашеская ловкость может быть использована для обвеса покупателей и чисто с экономической точки зрения выглядит привлекательно и [микро]эффективно. Однако, в объемлющем контексте такое поведение [макро]деструктивно, как случай – для отдельного покупателя, и как систематическое – для общества. И если для данного тривиального примера ещё можно применить некие внеэкономические моральные регуляторы, препятствующие некорректному личному поведению, то для более сложных ситуаций в обществе нужна другая мера оценки и другой, более сложный системный механизм.

Национальная идея изначально сверхэкономическая и сверхсвободная, потому рассматривает экономику и личные свободы как расходный материал в рамках своего целеполагания. Неудачи политтехнологов, не набравших вторую космическую скорость для ухода с вокругэкономической орбиты, заключены в необоснованном оптимизме по поводу того, что множество мелких целей предприимчивых индивидуумов могут сочетаются в сумму национальной идеи просто фактом их наличия или близкой ориентации.

Даже «американская мечта», в какой-то период реализовавшая идеалы «свободы для предприимчивых» (не для достойных, в отсутствии высшего авторитета), не может исключительно закрывать собой место «национальной идеи», т.к. не имеет мобилизующего нацию потенциала. Для Штатов национальная идея не могла стать возможной без протестантского миссионерства, амбиций планетарного гегемона, в настоящее время экспортирующего «демократию» в дикие страны, богатые ископаемыми. Американский образ жизни, как мы его наблюдаем, не мог существовать без имперской экспансивности. Что происходит с национальным единством под флагом «американской мечты», когда успешная экспансия более невозможна, и федеральный центр поставляет в провинции всё меньше благ от обычно выгодного колониального обмена, стоит оценить хотя бы по текущей ситуации в США, как с сепаратизмом штатов, так и [пока] политически неоформленным трещинам по внутренним этнорасовым границам. Качество американской национальной идеи позволило стране пережить несколько экономических кризисов, в том числе и через ограничения, наложенные на «мечту» (например, создание ФРС и введение федерального налога в 1913, или конфискация Рузвельтом золота у населения в 30-ых), но это ещё не испытание по сравнению с тем, что пережили нации Европы, прошедшие через  землетрясения революций и огненные мясорубки мировых войн.

3.      Национальная идея должна быть приказом, а не самосозерцанием.

«Национальная идея» в виде аналитической картины «кто мы есть такие», в виде спекулятивного продукта, приготовленного для самоидентификации, будь она такой создана, будет безнадёжно устаревшей уже в момент создания, потому как всякая аналитика смотрит в прошлое. Интеллектуалы, создающие национальную идею из ярких осколков минувшей славы, скорее погружены в мечтательное ожидание, как молодые девушки, рисующие принцев в альбомах. Когда более важным было бы проектирование будущего общества с вычерчиванием проекций и разрезов. Самоидентификация этноса, отождествление этнического «Я» с глубиной предков необходимы для выживания, для поддержания обществом эффективных инвариантов организационной формы, происходящих из его этнокультурных основ, но этого не достаточно для развития страны.

Национальная идея вида «мы беларусы, мiрныя людзi, сеiм бульбу, нiкога не чапаем» — это не идея, это тихое этничное самосозерцание. Никакой нации на таком фундаменте построить невозможно, как и на любой идее, которая замкнута на экономике и свободе.

Жизнеспособная национальная идея — это как минимум спецификация целей сверхэкономического уровня, утверждение ценности этих целей для общества и приказ к их достижению. Национальная идея, не утверждающая приоритеты целей, не может являться эффективным регулятором общественных отношений. Национальная идея, утверждающая сугубо цели экономического характера, обречена на то, чтобы самой стать предметом торга и потерять всякий объединяющий смысл, что и происходит со всеми подобными попытками. Национальная идея, не отдающая приказ на выполнение, от которого не может отказаться некоторая достаточная часть общества, останется лишь эмоциональной игрой.

4.      Нация – не данность.

«Национальная идея» — спецификация целей и методов их устойчивого достижения для человеческой общности надэтнического масштаба. Эта общность — не данность, она создаётся в результате движения к этим целям, сближается общими большими заботами и закаляется в общих больших трудностях. Данность — человеческая масса, вовлечённая в физиологические процессы экономики, и эту массу ещё нужно выстроить относительно каких-то национальных директрис. Малые заботы и малые трудности, которые проистекают из малых целей, не могут сплотить нацию. Только бизнес-организм: фирму, общество потребителей, клуб по интересам. Этнос или этносы должны подняться над собой, прежде всего – в целях, чтобы стать нацией.

Именно ориентированную на высокие цели общество можно назвать различимой и полноценной нацией. Общество, занятое исключительно экономическим выживанием или нагуливанием благосостоятельного жирка – это лишь этносы, различаемые по манере держаться и цвету узоров на рубахах, но неразличимые мерой целеполагания. Для существования нации нужны великие цели, и потому нация есть функция таких целей.

5.      Национальная идея ограничивает свободу.

Свобода нужна для этнокультурного и экономического роста, но национальная идея, если появляется, ограничивает свободу. Националисты всегда это понимают, приветствуют, настаивают на этом, часто предельно жёстко: «Patria o muerte!» И это ограничение выставляется со следующего этажа целеполагания. Идея, мобилизующая нацию, стоит выше жажды экономического процветания, и хотя и не обязательно отрицает её, но запросто может израсходовать и благосостояние и свободы на национальные нужды.

6.      Национальная идея нуждается в пассионарном субъекте.

Любой разговор о национальной идее, сколь-нибудь ориентированный на практический выход, стоило бы начинать с определения целей и реального субъекта, способного к ним двигаться. Сферические кони в вакууме вида «гражданского общества», которым воображают себя местные либералы, могут двигаться только к аналогичным эфемериям.

Интеллектуальное упражнение, результатом которого может стать книжка с золотым тиснением на обложке «Белорусская национальная идея», даже с совершенно замечательным содержанием, останется интересным чтивом без пассионариев, способных эту идею воплотить в жизнь. Без тех, кто может предложить и навязать её изначально и всегда инертному обществу.

Что для белорусов может быть такой мобилизующей идеей, которая превратит массу хозяйствующих субъектов в нацию? Конкретный ответ могут дать только белорусы, имеющие большие цели и твёрдо намеренные их достигнуть. Люди, для которых местная этническая традиция есть не только место отдохновения, но и стартовая площадка для реализации собственной пассионарности. Никакие красивые интеллектуальные построения, никакие аналитические вычисление национальной идеи по европейским канонам, выполненные дипломированными профессорами, или оптимистичное камлание «Свобода-Равенство-Братство», эту экспансивность заменить не могут.

Даже успешная реализация государственной машиной Республики Беларусь того, что изложено в брошюре «Идеология белорусского государства», выпущенной придворными идеологами с академическими степенями, и провозглашающей «сильное и независимое» в качестве предельной цели, не заменит полноценной национальной идеи, именно потому, что является лишь выполнением технологического процесса чиновничьим аппаратом, лишённым пассионарного порыва.

7.      Успешная национальная идея не будет согласительной.

Надежду на согласительный характер «национальной идеи», в которую единогласно должно влюбиться «гражданское общество» на плебисците, вряд ли можно питать с большой серьёзностью. Формирование нации начинается с пассионарного ядра, фанатичных движителей национального порядка, которые прорываются через застой или хаос. Именно они, как небольшая, но тяжёлая нейтронная звезда, изменяют траектории планеты Экономика, без согласия её жителей, и иногда – даже без их ведома. Страх перед таким вторжением будет всегда, но пассивно ждущие могут противопоставить этому движению только свою массу, но не манёвр.

Концепция «общественного диалога», эта икона либералов, может быть жизнеспособной только для относительно небольших социальных кластеров и только как средство поддерживать общественный гомеостаз. Как средство что-то радикально изменить она неприменима. Настоящее время требует значительный решений и больших изменений, но «диалог» всё больше поглощает силы и генерирует больше интеллектуального шума, чем осязаемых результатов.

Новое соглашение будет установлено позже, после того, как общество сместится в новое состояние, по факту его достижения, на новых условиях. Свершиться ли оно, будет ли успешным и устойчивым, приемлемым и полезным, зависит и от качества идеи, движущей этими людьми, и от качества самих людей. Общество примет новый порядок, если он будет полезным, но будет сопротивляться трансмутациям, как всякая вязкая среда. Это сопротивление не должно быть стоп-фактором для пассионарной группы, но должно быть учтёно, как неизбежное препятствие.

О любви к Лукашенко

Заглянув в очередной раз на один из флагманских сайтов белорусской оппозиционной, если так можно выразиться, мысли, не перестаю удивляться той верности и преданности, с какой тамошние авторы статей и комментариев относятся к Президенту Республики Беларусь. Такой верности в любви позавидовала бы любая романтичная девушка, ибо для упомянутых выше граждан фигура Лукашенко обычно заслоняет и Родину, и свой народ, и сколь-нибудь здравый смысл. Они часто готовы предать всё перечисленное (а некоторые уже это сделали), чтобы только реализовать своё глубокое чувство.

Эта эмоциональная привязанность, нередко переходящая в болезненную аддикцию, конечно, любовь с отрицательным знаком. Но по воздействию на разум и положительный и отрицательный модус, и любовь и ненависть, наверное, очень похожи: разум глохнет, задавленный слепым вожделением, и оценивает если не весь, то очень большую часть сузившегося мира через призму всепоглощающего чувства.

Мало ли кто в юности не писал стихов любимой девушке, не грыз подушку в страданиях, и не совершал романтичных безумств. Но с возрастом эмоцию всё-таки должны быть выстроены относительно больших жизненных целей человека, и не мотать его душу, как ветер рваную бумагу. Хотя, возможно, именно в безумной ненависти к Лукашенко люди обретают устойчивость и цели. Без этой фигуры, возможно, у них в жизни вообще не появилось бы мало-мальски сильного чувства.

Конечно же, эта записка не о том, хорош АГЛ или плох, и даже не о том, нужно его любить или ненавидеть. Те грязные, вызывающие отвращение пропагандистские манеры, которыми не брезгует БелПартизан или Хартия97 сближают их с Беларуским Тэлебачаннем в его лучшие времена (вспомним одну только «крысу в ведре»), и это ещё раз показывают, что дело не в знаке отношения к некой фигуре, а в качестве людей, действий, помыслов и намерений.

По рассказу одного поляка, недавно въезжавшего в РБ, он, начитавшись советских газет оппозиционной прессы, решил закупиться перед въездом продуктами, ибо кризис и голод. Проехав несколько километров, он решил, что с этих пор будет читать сайт Белта.

Если говорить о переключении с бездельничания в обожании или ненависти к практическому изменению непростой ситуации, сложившейся на нашей Родине, но как можно работать с мелочными людьми, имеющими манеру истерично лгать и подхалимничать?

«Россия» и «Белоруссия»

Байнет не раз оглашали споры на счёт «правильного» именования страны на русском: Белоруссия — по-советски, или Беларусь — собственно, на белорусский манер. Как и многие подобные споры, они унылы, и никакого соглашения тут быть не может — таковы пристрастия.

Впрочем, когда я однажды услышал от, простигосподи, россиянина, что «Беларусь» — это безграмотно и не по-русски, счёл нужным заметить следующее.

Как известно, название Россия происходит от греческого Ρωσία — так в Византийской империи называли Русь. И получила это название Русь от великого модернизатора Петра Алексеевича, большого грекофила. Скульптуры Петродворца являют собой эллинскую эстетику: Пётр, как тот барин из «Формулы любви» желал думать, что он в Древней Греции.

Дремучая и тёмная Русь, которую нужно было затолкать в просвещённую Европу, получила ребрендинг на более гламурный и цивилизованный манер, вместе с буклями, кофе, флотом, бритвами и прочими радостями.

Наблюдая то, с какой частотой сейчас используют слово «Russia» — «Раша», можно предположить, что говорить «Россия» вместо «Русь» во времена Петра I было также модно и «прогрессивно», как сейчас называть «эту страну» — «Рашой», или ещё более уничижительно — «Рашкой». Это автоматически причисляет говорящего к более цивилизованой части населения этой страны. А тот, кто говорит про «Русь» — ретроград, фантазёр и квасной патриот. И, судя по эволюции россиянского политбомонда, прогрессивное переименование в «Рашу» не за горами — тем более, что строительство Раши в России идёт такими темпами, что Стаханову и не снились.

Однако, в таком свете, Белая Русь, Беларусь — это более русское слово и более русское произношение, чем «Белоруссия». Так же, как «Русь» роднее чем «Раша». Вопрос о «грамотности» — это лишь вопрос насаждения правил, определяющих степень соответствия написанного чьим-то определящим вкусам.

Это я не к тому, что иже след глаголе понеже Русь! еси, а к тому, что в Беларуси сохранилось много того, русского и славянского, изначального, что Россия потеряла в борьбе за Империю, в череде европеизаций: романовской, коммунистической, либеральной. И что сейчас ей очень нужно.