Архив автора: admin

О протестах и гражданской ответственности

В Гамбурге 22 декабря 2013 полицейские избили мирную акцию протеста против изъятия у германской общественной организации её здания и задержали около 120 человек.

В сентябре 2011 года Всеобщая итальянская конфедерация труда организовала общенациональную забастовку против программы сокращения государственного бюджета на €47 млрд. В ряде городов демонстрация переросла в массовые беспорядки и драки с полицией.

В марте 2011 года в Хорватии протестовали против присоединения страны к ЕС и разгула коррупции. Несколько тысяч демонстрантов, требующих отставки правительства, пытались пройти маршем по Загребу, но были остановлены полицией.

В октябре 2010 года массовые беспорядки во Франции вызвал законопроект о пенсионной реформе, предусматривающий увеличение возраста выхода на пенсию с 60 до 62 лет. В основном, протестовали студенты и школьники, а всего, по данным профсоюзов, на улицы вышли около 3 млн. человек.

В Афинах в декабре 2008 года полицейский застрелил подростка, что послужило поводом для крупномасштабных акций протеста и активных столкновений с полицией.

В 2005 году акции протеста французских студентов, школьников и преподавателей против реформы образования подавлялись резиновыми дубинками и слезоточивым газом.

В декабре 2002 года чешские фермеры, съехавшиеся в Прагу со всей страны, протестовали против дискриминации чешского сельского хозяйства со стороны Евросоюза.

Такой кричащей фактуры по событиям в Евросоюзе можно насобирать очень много, и в этом списке приведены далеко не самые громкие выступления и столкновения. Протестные выступления в Беларуси и даже не Украине на этом фоне выглядят мелковато. Причём, эта мелковатость выражается в нескольких перспективах. Как в масштабе мотива – отдельный мелкий налог в Беларуси против, например, серьёзного урезания финансирования бюджетных расходов в Италии или Испании. Так и в масштабе протеста – несколько смущённых автомобилистов на «аварийке», которых ГАИ «спасло» за считанные минуты, с десятком-другим улюлюкающих пешеходов из группы поддержки на тротуаре, против сотен тысяч французов, вышедших против легализации гомосексуальных браков или увеличения пенсионного возраста.

Народная традиция кряхтеть и сетовать на власть существует везде. В 2002 году в Берлине средних лет владелец небольшого берлинского кафе, протирая стаканы, в пустом вечернем зале жаловался мне на «это дурацкое ойро». При том, что как раз Германия от «ойро» получает больше всех и за счёт всех остальных. В Беларуси эта традиция развита, по-видимому, гораздо сильнее. А накал критики часто переходит предел, когда «критикой» позиция человека уже не может называться – в силу отсутствия в ней сколь-нибудь значимой рациональной составляющей. Всё на эмоциях. Как часто бывает, рост благосостояния в государстве – он случается сам по себе или даже «вопреки» правительству, а вот налоги и пошлины – это насилие зловредных кровопийц в правительстве.

Но, всё же, при всей наивной плутоватости таких позиций, на то и щука в реке, чтоб карась не дремал. Без жёсткой критики власть совсем потеряет ощущение реальности, и потому традициям организованного воспитания властных верхов белорусам можно и нужно учиться. Однако с этим связан ряд существенных проблем. Обратим внимание на три из них.

1. Кризисная ситуация во всей Европе делает либеральные и популистские меры опасными для устойчивости государств, как Евросоюза, так и за его пределами.

Констатация протестов и полицейского насилия в Европе в начале статьи приведена не для того, чтобы позлорадствовать или поехидничать. Хотя, многим деятелям, подымающим шум и гам по поводу действий белорусского ОМОНа, не мешает иногда ради приличия сравнивать жёсткость работы спецподразделений, применяемые спецсредства и количество жертв в Беларуси и в странах «развитой демократии».

Власти – и белорусские, и западноевропейские, как видим, пытаются сохранить дисциплину в стране. Политический режим в Евросоюзе после Второй Мировой создал конфигурацию, где часть политических течений оказалась вытеснена в «маргинальные» позиции. С тем, как политический и экономический кризис в Европе набирает обороты, политический мэйнстрим становится всё менее привлекателен – вводимые на государственном уровне нормы, объявляемые цивилизационными ценностями, вызывают глубокий протест в обществах. А альтернативные центры и лидеры, вроде Марин Ле Пен, дискредитируются и выдавливаются на периферию, хоть и получают поддержку населения. Это создаёт свои очаги напряжённости.

В Европе нет пока необходимости проводить масштабные политические чистки, за исключением посадки экстремистов, занявшихся прямым насилием. Отставные офицеры Бундесвера в частных беседах описывали, каким образом осуществлялось давление на членов и сочувствующих партии «Немецкий народный союз» (Deutsche Volksunion DVU). Эта партия в 1999-ом прошла в ландтаг Бранденбурга, а к 2011 году потеряла половину численности и, в конце концов, была вынуждена прекратить существование, слившись с НДПГ, на которую так же давят, пытаясь запретить по идеологическим мотивам. Можно принимать или осуждать идеологическую позицию партий – несомненно, правого толка. Но это факт, что, по крайней мере, 700 тысяч человек, поддерживающие партию на выборах в бундестаг с 2005-го года, лишаются своего представительства в политической сфере далеко не демократическими методами. Что говорит о том, что власти Германии вполне готовы на применение полицейской силы и административного ресурса, когда речь идёт о политической и экономической стабильности страны.

Каждый читатель может наблюдать драму благополучных когда-то стран Южной Европы, где правительство вынуждено применять очень жёсткие меры в попытках вырулить из катастрофической экономической ситуации. Градус ненависти к власти там так же высок, но при трезвом взгляде очевидно, что ни правительство, ни оппоненты не имеют «серебряной пули» для решения местных проблем, ибо проблемы эти являются проблемами ЕС в целом и, более того, обусловлены болезнями глобальной финансовой системы. Эти проблемы никак не могут быть решены на местном уровне. Правительства могут лишь маневрировать, чтобы не дать ситуации перерасти в социальную катастрофу, и совместно искать решения на уровне Европарламента и глобальных финансовых институций.

Очевидно, что протестующим нет дела до этих тонкостей и они реагируют только на очевидное ухудшение своего материального положения, списывая это исключительно на неэффективность государственного управления. Но при детальном рассмотрении так же становится очевидно, что, при всей безусловной необходимости изменений в политике и экономике, слепое потакание настроениям бунтующих приведёт только к бо́льшим страданиями, а то и к развалу государства, как это уже происходит в Испании.

Здесь мы подходим к ещё двум проблемам, которые являются двумя сторонами одной медали.

2. Население страны, граждане государства часто отказываются вести себя ответственно по отношению к сложным процессам, происходящим со страной.

Гражданское неповиновение, протесты – это, конечно, проявление гражданской позиции. Хотя, точнее будет назвать это обозначением гражданской инерции и гражданской вязкости.  Инерция – «свойство тела сохранять состояние покоя или движения, сопротивляясь воздействию внешних сил». Выражение неприятия действий власти – не есть инициированное действие, это реакция, противление чьей-то воле, а не самостоятельный стратегический ход.

При этом такое противодействие весьма избирательно. В последние несколько десятков лет, «воздействия» известных сил двигали развитие государств на Западе в сторону повышения материального положения широких масс, что известно как welfare state. Это сопровождалось действительным ростом благосостояния, хотя зачастую за счёт весьма опасных (как стало ясно позже) методов, таких как наращивание и рефинансирование госдолга. Это был по факту обмен необходимостей своего будущего на блага своего настоящего, стратегически недальновидный и рискованный шаг. Он, однако, не вызывал таких протестов, которые выстрелили только в момент сокращения этого социального довольствия. Сейчас, когда эта игра привела к закономерно плачевному результату, общество отказывает связать эти два процесса, отказывается взять на себя ответственность за свою историю. Массы предпочитают возложить вину за свои текущие беды на правительство.

Средства, пущенные на подъём средней заработной платы в Беларуси до знаменитых «500 баксов» могли бы быть израсходованы на модернизацию средств производства, упрочению позиций критичных для государства предприятий или развитие технологий. Но были пущены на повышение дохода населения. Покричав от нетерпения «дзе мае пяццот баксаў», но дождавшись их, граждане не отпраздновали это достижение выходом на улицы с разноцветными шариками, а то и вовсе забыли записать это достижение в актив правительству: всё как-то само растёт в нашем огороде.

Можно только радоваться, что благосостояние белорусов растёт, и что медианный доход белоруса уже находится на 32-ом месте в рейтинге из 131 страны по данным Gallup. Прекрасно, если мы сможем подняться выше в этом списке, но, если быть реалистами – не будем ли мы потом кусать локти?

Любой ответственный предприниматель, радеющий за своё предприятие, понимает, что тратить слишком много из дохода на развлечения, гаджеты и сладости – значит выводить средства из процесса развития фирмы, что может оказаться фатальным для её конкурентоспособности в нашем непростом мире. И, наверное, каждый может припомнить знакомого, который в этом вопросе рачителен до прижимистости, от чего могут страдать и наёмные рабочие.

Здравый баланс в этом вопросе, как на предприятии, так и в государстве, найти непросто, так как он зависит от многих переменных. Но насколько широко, и ставится ли вообще в нашем обществе такой вопрос? По-видимому, гораздо более широкое хождение имеют позиции капризного потребителя, у которого насильно изымают «честно заработанные блага». Безотносительно качества государственного управления, данная позиция сильно отличается от позиции ответственного гражданина, способного разделять и победы, и невзгоды своего народа и государства, и, главное – ответственно участвовать в управлении страной.

И третий вопрос касается именно этой темы.

3. Государство не имеет эффективных механизмов для вовлечения граждан в решение важных государственных вопросов, а часто просто игнорирует данную необходимость. И это само по себе составляет проблему, которую общество решает плохо.

И речь идёт не только о белорусском государстве, хотя оно стоит в центре нашего внимания. По данным опроса Германского Фонда Маршалла «Трансатлантические Тренды» в 2012 году, стало видно, что 76% европейцев (в отдельных странах до 90%) и 64% американцев чувствуют, что их экономические системы работают на интересы отдельных представителей общества, а не на общество в целом. В 2013 эти числа, соответственно, составили уже 82% (с максимумом в 93%) и 68%. За этот год на 5 пунктов до 62% в Европе и на 12 пунктов до 64% в Америке увеличилось количество граждан, не доверяющих политике своих государств. То есть, люди повсеместно чувствуют как проблемы, так и свою неспособность повлиять на государственное управление. Можно сравнить эти мировые данные с белорусскими: рейтинг доверия и недоверия белорусов Президенту, соответственно, 46,7% и 36,7%, а мнения насчёт того, находится ли белорусская экономика в кризисе придерживаются 59,8% опрошенных, по данным НИИСЭПИ на конец 2013 года.

Беларусь имеет массу проблем с государственным управлением на всех уровнях. Массовое суждение на этот счёт, как и во многих других случаях, агрессивно-требовательное. Но, каждый белорус, отработавший сколь-нибудь значительный промежуток времени на белорусских предприятиях, как государственных, так и частных, положа руку на сердце должен признать, что эти пороки есть в первую очередь пороки общей культуры управления, которые лишь могут усиливаться в каких-то конкретных местах поведением конкретных индивидуумов.

Можно, конечно, вызвать демонов «авторитаризма», «диктатуры» или «оккупации», известных козлов отпущения, на которых часто сваливают любого рода проблемы. Бумага всё стерпит, но такая инфантильная и безответственная позиция лишь усугубляет реальную ситуацию. Наверное, каждый наёмный работник любого уровня, или руководители разных рангов, в том числе в частных организациях, могут привести примеры бардака или очковтирательства, игр «я начальник, ты дурак», бесхозяйственности и наплевательского отношения к своему или к общему делу. Более того, вряд ли кто-либо сам избежал такого греха. Поэтому, тот факт, что представители белорусской власти часто или редко принимают бездумные решения, а то и ведут себя неподобающе – это не проблема некой засланной с Марса «кровожадной власти», это проблема твоего соседа-белоруса, соседа твоего соседа и тебя самого. Так же как многие события и многие нашими согражданами – общая гордость, часть нашей общей культуры, так же и проблемы государства являются общими, решение которых зависит не от «власти», а от каждого конкретного гражданина.

Несомненно, белорусская система власти требует реформирования, вплоть до изменения авторитарной организации государственного управления, которая, при некоторых среднесрочных преимуществах, являет собой большую стратегическую уязвимость для государства. Но ответственный гражданин, избавленный от инфантильных капризов, должен понимать разницу между «реформой» и «разрушением». Крики «тут ничего невозможно изменить, только уничтожать» лишь выдают интеллектуальную импотенцию и склонность к аффектам. Когда человек не может различать структуру проблемы и вырабатывать детальный план решения, с постановкой задач по приоритетам в условиях ограниченных временных, материальных и социальных ресурсов, и при этом не способен признать своей неспособности, ему остаётся только завести шарманку о том, что нужно менять всё. То есть – неизвестно что, неизвестно как и неизвестно зачем.

Изменять управление можно и нужно. Но для любой развитой корпорации или бюрократической системы самоизменение – задача далеко не тривиальная, и составляет огромной сложности вызов. Над проблемами организационного менеджмента на Западе и на Востоке бьются десятки институтов и тысячи светлых голов. На площадь же выходят люди, которые требуют всё и сейчас.

Нужно понять и развить в государственной политике тот факт, что именно ощущение, что от тебя что-то зависит и может повысить градус ответственности граждан. В нашем государстве, и, как можно видеть по статистике, в странах Европы и Америки, с этим существуют серьёзные проблемы. Однако, несмотря на стенания ангажированной и беспомощной публики, в Беларуси есть возможности для исправления положения, если заниматься именно этим, а не пустым критиканством.

Следует принять, что люди, сидящие на управленческих позициях, не всегда хорошо понимают, как совершить ту или иную реформу, даже когда понимают всю важность этого и хотят её осуществить. В том числе – как создать систему вовлечения новых талантливых людей в иерархию госуправления. Бессмысленно с ожесточением пенять им это незнание – это общий для всех крупных организаций и болезненный момент. Однако, это важный аспект, достойный внимания и критики. Кадровая проблема перед государством стояла всегда, и в последнее время озвучивается с самых верхов: и Александр Лукашенко, и глава АП Андрей Кобяков, и ещё несколько высокопоставленных чиновников недавно сделали заявления относительно наполнения государственного аппарата качественными кадрами. Будем надеяться, за этим последуют какие-то действия.

Почему бы людям, занятым критикой государственного управления, не пойти и не заняться практической реализацией реформ в государстве? Не потому ли, что это предполагает сложную работу, ответственность, отказ от многих розовых (или как сажа чёрных) представлений о реальности, в которой существует белорусская власть? И наконец – за твои решения и действия на государственном посту твои бывшие товарищи будут критиковать уже тебя – а кто из кухонных или площадных умников готов поручиться за свою безупречную эффективность?

Гораздо легче занять место в анонимной толпе, скандируя в небо лозунги и теша себя самосознанием «активного гражданина», которому кто-то что-то должен, но сам который – никому и ничего. Но это ли тот идеал гражданского общества, о котором так много говорят в протестной среде? Если да, это сильно отстоит от представлений тех людей, которые когда-то создали и реализовали это понятие своей жизнью, и потому такое общество долго не проживёт. И даже если мы говорим о специализации в обществе, когда «каждый должен хорошо делать своё дело», включая чиновника, то не является ли глупостью указывать чиновнику что ему делать криками с площади, а не за общим рабочим столом?

Проект «Цитадель» с момента начала своего существования поставил перед собой задачу заниматься не криками на площадях и подростковыми протестами, а коррекцией управления страной, начиная с доступных, пусть и малых дел. Девизом этого стал принцип «менять управление страной, а не бороться за власть». Для нас это – проявление гражданского самосознания, гражданской дисциплины и гражданской ответственности. Эта поддержка государства, res publica – «народного дела», как бы многим не хотелось представить обратное, стоит далеко от лебезения перед власть имущими или слепого поддакивания решениям властей. Исходя из собственного опыта работы с госорганами в течение нескольких лет, мы можем показать, что конструктивные предложения при должной настойчивости рано или поздно находят своего получателя в различного рода инстанциях, при всех бюрократических, идеологических, меркантильных или иного рода препонах.

На наш взгляд, и для белорусов, и для других европейских народов, важным или даже жизненно необходимым в настоящее время является не устраивание погромов административных зданий или заторов на проспектах, а мобилизация вокруг поиска эффективных средств управления и самоуправления. При этом те самые досадные внутренние и внешние проблемы, которые, по мнению некоторых, кто-то должен за них устранить, нужно принять во внимание и решать – как решаются все остальные проблемы: используя разум и волю.

Об антисемитизме, каббале и целостности

 Отклик на книгу М.Бруштейна «Антисемитизм как закон природы»

Книга являет собой конспект лекций известного пропагандиста каббалы Михаэля Лайтмана, за деятельностью кого я давно слежу. В прошлом — Михаил Семёнович Лейтман, уроженец Витебска. Человек известный и титулованный (основатель и руководитель Международной Академии Каббалы и тд и тп). Вхож в определённого рода международные круги вроде World Wisdom Council, и дружит с основателем Будапештского Клуба Эрвином Ласло. При этом, Российская Ассоциация центров Изучения Религий и Сект под предводительством другого еврея-иммигранта — Дворкина, занесла каббалиста Лайтмана сотоварищи в список «тоталитарных сект». Впрочем, составители таких списков сами иногда напоминают тоталитарную секту…

Что касается содержания, то я бы выделил следующие лейтмотивы:

  1. Евреи — не простой народ, и вообще они не народ, а идеологически сплочённая группа. У евреев очень особая миссия — нести в мир знание о целостности. Но не все евреи таковую миссию осознают.
  2. Антисемитизм — это очень нужное и неискоренимое свойство мира, позволяющая/помогающая евреям оставаться сплочёнными. При этом антисемитизм являет собой следствие общей раздробленности мира. Больше любви и целостности — меньше антисемитизма.
  3. Каббала — единственное (единственно правильное?) в мире учение о целостности, которое Б-г выдал Аврааму и другим [еврейским] мудрецам. Выдавал и другим народам, но они не взяли. А Авраам взял. Из каббалы выросли все современные науки.
  4. Мир находится в состоянии великого кризиса, и это переход к глобальной целостности. Каббала должна помочь всему человечеству обрести эту целостность.

Для меня, как человека, интересующегося еврейской культурой, организованным еврейством, иудаизмом и каббалой, в книге много интересных пассажей. Ничего, впрочем, существенно нового я для себя не открыл — а очень хотелось бы. Особенно интересует каббала, как «наука о целостности» и соотношение её с иудаизмом — тут для меня есть много загадок. Каббалисты, которых Лайтман цитирует, говорят о создании Земли из космического облака под действием сил гравитации. То бишь, транслируют позитивистскую космологию. Видимо, летоисчисление от Сотворения Мира уже не вполне актуально, и это влечёт за собой целую волну вопросов.

Тон книги, при всей экстравагантности содержания, в общем-то, здоровый, хотя обычный нееврейский человек (он же — природный антисемит) воспримет такие тезисы, как минимум, с настороженностью. Автор разговаривает о еврействе и антиеврействе свободно, рассудительно и без подвоха. Что неудивительно для образованного еврея, в отличии от нееврейских авторов, для которых сложно выдержать все эти качества сразу. Либо природный антисемитизм вылезает наружу вплоть до самых кровожадных форм; либо рассудительности не хватает и приходится говорить толерантными банальностями; либо юлить и изворачиваться, ибо тема отношения еврейства с остальным миром щекотливая, и чуть что не так скажешь, можно попасть под каток какой-нибудь «Антидиффамационной Лиги», особенно публичному человеку. Михаэль Лайтман к таким страхам иммунен. Плюс, советское высшее образование и каббалистическое знание даёт большой кругозор.

Однако, книга всё же содержит большое количество этноцентричного еврейского самолюбования. Что-то подобное я читал когда-то уже не раз про «древних русов», прилетевших из космоса на кораблях-виманах и хранящих мега-знание где-то там не помню где. У Лайтмана, всё оформлено поприличнее, но многие пассажи всё же вызывают и скепсис, и улыбку. Это если мы говорим о знании, а не о вере.

Об избранности

В книге подчёркивается особый путь евреев. Даже не пресловутая «богоизбранность» – автору хватает трезвости не педалировать этот, ставший для многих красной тряпкой, термин. Именно особое предназначение и особый характер.

Сложно возразить тому, что евреи – один из немногих в нашей истории этнос, который хранит этнорелигиозную культуру в почти неизменном виде в течении 2,5 тысячелетий. Несомненно, в этом есть что-то исключительное, по крайней мере для истории. Но автор, на мой взгляд, слишком оптимистично для своей версии трактует многие исторические факты, забывая о прочих.

То, что еврейская культура и иудаизм хранят тысячелетние заповеди, можно трактовать и как заторможенность в этнической эволюции. Она происходит, но совершенно с другими скоростями, нежели у тех же европейцев. Сухой пустынный климат  способствует длительному сохранению материальных артефактов, а зажатая смертоносными песками «оазисная» культурная организация — концентрации власти и знания, что важно в данном случае. Эти обстоятельства помогли формировать особый, жёсткий в ядре, и адаптивный на периферии этнический каркас.

Во влажных и изменчивых северных регионах археологам много проблематичнее найти какие-то следы древних цивилизаций потому, что в таких условиях им сложнее сохраниться. Однако, недавно всё же откопали Аркаим за Уралом – ему около 5 тысяч лет. Присвоить «Страну Городов», как и многие другие археологические находки, с их высоким уровнем развития библейским персонажам не удастся – это другая культура. С такой исторической высоты заявления вроде нижеприведённого выглядят воинствующим невежеством: «Да, я еврей, и когда предки моего достоуважаемого оппонента были дикарями на никому не известном острове, мои предки были священниками в храме Соломона.» Б.Дизраэли, премьер-министр Великобритании.

Этносоциальная структура в северных широтах другая, с другой конфигурацией, в которой отразились богатые леса, широкие реки, безкрайние степи. Эти культуры развивались по другим законам – передавая знание через тысячелетия не в виде материальных артефактов, а больше через генетические, этнокогнитивные и этносоциальные механизмы. Увы, на них гораздо сложнее зафиксировать взгляд, чем на «скрижалях» из синайского гранита.

Говоря далее о целостности, М.Лайтман непоследователен. Следовало бы указать, что у каждого народа на этой планете есть своя миссия. Да, миссия евреев отличается от остальных миссий больше, чем отличается миссия чехов от миссии словаков. В этом может быть некий повод для гордости. Но если сравнивать миссию евреев и, например, славян или китайцев — то тут уже поводов для самовозвышения значительно меньше.

Обычно концентрируются на том, что еврейская культура оказала существенное влияние на становление европейской культуры. Действительно, семитские аврамические коды за эти тысячелетия глубоко вросли в индоевропейские, оказав сильнейшее воздействие на становление культуры и науки. И при этом забывается, что есть и другие компоненты этой эволюции — ещё более мощные, начиная с т.н. «языческих», т.е. более древних, природных и этничных кодов индоевропейцев, которые никуда не делись. И именно эта этносреда переваривает аврамические установки, эволюционирует с ними, оставаясь при этом собой, неся глубинную основу, которая на порядок старше, чем срок контакта с иудейской культурой.

Еврейская культура и каббала — это культура рациональности, культура Знака, Слова и именно в этом её особенность. Развитие человечества в эпоху последних тысяч лет – это развитие прежде всего технологичного, методологичного разума, опирающегося на прямое восприятие. Здесь каббалистическая «бухгалтерия» оказалась очень к месту и потому востребованной. Но до этого и после этого были и будут эпохи, когда рациональность не играет ключевой роли, не являет собой главный эволюционный плацдарм. Эволюция духа гораздо шире, чем эволюция разума.

Наличие большого количества представителей еврейского народа в культурной, научной, политической и, особенно, финансовой элите также используют для подтверждения его исключительности. Опять же, с этим невозможно не согласиться, если судить поверхностно, по уже данным правилам. Глядя в глубь, можем видеть, что здесь очень важным является вопрос об идентификации и самоидентификации.

Евреи в модерновую эпоху вышли из своих вечно избиваемых гетто со значительными финансовыми активами в руках – это, без сомнения, особый этнический талант. Но далее последовала активная фаза генетического смешения, когда еврейские династии роднились с европейским высшим светом, что образовало совсем уже не моноэтничную клановую структуру, но позволила кланам обрести ещё большее могущество друг за счёт друга.

Чисто фенотипически и физиогномически, сравнивая современных европейских и американских «евреев» с типичным семитом Леванта – то общих черт оказывается не так уж много. Более того, похоже, что как раз семитские, ближневосточные антропологические внешние характеристики и для самих евреев становятся всё более чужими. Забавно видеть, как люди «истинно арийской» внешности представляются    Голливудом (где «засилье евреев» по Лайтману), как образцовые героические «евреи», что случилось с Бредом Питтом в “Inglourious Basterds” или с Дэниэлом Крэйгом в “Defiance”.

Еврей в представлении Квентина Тарантино Еврей в представлении Эдварда Цвика Некиношный еврейский типаж

«Еврейство» — это в меньшей степени генетическая общности, это этническая технология. «Дело в том, что еврейский народ – не народ в обычном понимании» – так говорит автор книги. В определённый период и в определённых социумах «еврейство» приобрело оттенок элитарности – когда их финансовый и социальный успех стал очевиден. И сейчас выгодно называть себя евреем – даже если еврейской крови в тебе только от прабабки. Фактическое этническое наполнение же этой самоидентификации, однако, сильно изменилось за эти тысячелетия.

И поэтому можно, конечно, относить к евреям 20% лауреатов Нобелевской премии, но считать, что это на 100% заслуга некоторых их семитских предков, живших две тысячи лет назад в Палестине – сильная натяжка. В этих заслугах и генетически и культурно поучаствовали многие другие народы, и особенно европейцы.

Об антисемитизме

Темин, кстати, не вполне удачный. В число семитов входят не только евреи, но и масса других народов, включая арабов. И те, кто ненавидят евреев, часто как раз очень тепло относятся ко всем остальным семитам — только из-за того, что те разделяют их страстное чувство. А судя по ситуации в Секторе Газа, «антисемиты» там воюют с «антисемитами», ибо там происходит обычная, в общем-то, гражданская война внутри семитского мира (если отставить геополитические и геоисторические аспекты). Более точный термин был бы что-то вроде «антиевреизм», но из сколь-нибудь известных распространённых есть только «жидоедство», что неупотребимо по вульгарности.

Взгляд М.Лайтмана на антисемитизм для многих может показаться парадоксальным, и тем импонирует. Впрочем, А.Тойнби уже сформулировал данный принцип, противопоставит «вызов» и «ответ», формирующий цивилизацию. Тут эти авторы могли бы согласиться: антисемитизм помогает еврейству оставаться самим собой.

Когда дело доходит до причин антисемитизма, автор, следуя той самой этноцентричности, доводит это противостояние до эсхатологической высоты, хотя и не особо афиширует это. Противостояние евреев и антисемитов – это противостояние «света и тени»: «Антисемитизм – тень еврейского народа… Я физик и знаю, что каждая вещь отбрасывает тень. Тень, отбрасываемая моим народом, – антисемитизм.» А.Эйнштейн.

То бишь, противостояние еврейского света и языческой тьмы. На этой строчке антисемиту уже надо вскочить и схватиться за топор. Впрочем, ничего особого в этой позиции нет. Она древняя, как мир, и такая же распространённая. Каждый обособленный этнос в какой-то период своего развития считал себя «людьми» (например, самоназвание «deutsch»), а остальных, непонятных – «немцами», нелюдями. Обычная стадия этногенеза или, точнее, когногенеза. В процессе активных межэтнических контактов такое отношение мало помалу исчезало, либо трансформировалось в более развитые идеи культурного превосходства.

Как императив и девиз, борьба с тьмой, несомненно, благородна. Больше, больше благородных борцов с тьмой! Мы все Воины Света, в конце концов, über alles. Русские – народ-богоносец; франко-германцы – воины Христа, освободители Гроба Господня; китайцы – жители Поднебесной; арабы – искоренители неверных; американцы – миссионеры демократии… Для внутриэтнического потребления такие позиции вполне оправданы, всегда будут ненавидимы и осмеяны снаружи, и потому совершенно не нужно пытаться выставить их как глобальный эмоциональный факт. Такая этнокогнитивная позиция – глобальный рациональный, культурологический факт, и рассматриваться должен только в компаративистском плане.

Русофобия или антиамериканизм в мире так же ожесточены, как антисемитизм. Но, конечно, имеют не столь длинную историю. В смысле «вызов-ответ» русские также почти в одиночестве сражаются с ненавистью даже самых ближайших родственников, а американцы, как мировой гегемон, жандарм и виновник всех глобальных бед, сами поставили себя на исключительную позицию ­– и за это нелюбимы. Стоит ли делать из этого этноцентричные эсхатологические выводы?

О каббале

Вот здесь было бы интересно узнать побольше да поглубже популярной литературы для домохозяек, но для этого нужен аутентичный Рав в пределах досягаемости. С таким авторитетом пока столкнуться не приходилось, поэтому буду судить издалека, по инверсионным следам.

С тем, что каббала была весьма развитым для своего времени учением, скорее всего можно согласиться. (Что является «своим временем» для неё, впрочем, вопрос открытый.) С тем, что она оказала большое влияние на европейскую рациональность я уже согласился выше. И именно поэтому затруднительно сейчас трезво судить о её потенциале для будущего, особенно для человека, находящегося внутри каббалы. «Еврейские мудрецы с помощью еврейских методик доказали, что еврейское учение – самое лучшее и единственно верное в мире» — получается примерно так.

Если без шуток, то тут мы имеем ситуацию положительной обратной связи. Для исследователя культурных оснований сами культурные коды, зашитые у него на подсознательном уровне, формирующие его концептуальный каркас и базальные когнитивные схемы, формируют фильтры сознания и метрики эффективности, кажущиеся адекватными. Сформированный в аврамическом мире человек, смотря на мир такими глазами, естественно, будет склонен а) видеть каббалу, и б) определять её как наиболее эффективную для себя.

То, что каббалой сейчас увлекаются и китайцы, и эскимосы, можно отнести к формату глобализации: европейская матрица, несущая с собой сильный аврамический след, формирует видение материального мира. Вполне логично, что китаец из Чжэцзяна или Гуандуна (но не из Ганьсу или Цинхая), живущий в значительной мере по законам западного капитализма, исповедующий китаизированный марксизм (маоизм), носящий западные костюмы и западные гаджеты, будет в некоторой мере склонен к индоктринации каббалой. Как и любой другой достаточно развитой европейской когнитивной системой.

О новой науке

То, что я знаю о каббале (а знаю я, впрочем, немного) пока не позволяет отнести её к чему-то прорывному. К знанию, на которое можно серьёзно опереться в наступающей эпохе. К знанию этнически и дисциплинарно масштабируемому. М.Лайтман стремится сделать её доступной и масштабируемой, для этого позиционирует каббалу за рамками иудаизма, в какой-то мере противопоставляя их, за что получает критику. Как и за «профанизацию» каббалы. Вывод знания на публику в любом случае несёт в себе профанизацию, но другого пути для обретения массовости нет. Другой вопрос – зачем это делается.

Кризис мировых религий и идеологий создали вакуум на глубоких уровнях человеческого сознания. Для многих соблазнительно зайти туда в качестве мессии или учителя. Каббала – хороший претендент, ибо

  • не была ещё массовой – новизна;
  • в то же время имеет долгую историю – древность и традиция;
  • позиционируется (Лайтманом и другими, как минимум) вне религиозного контекста, который многих отталкивает;
  • имеет оттенок научности, а именно – холистичности, которую самые разные учёные так ищут уже лет сто, как минимум;
  • имеет оттенок мистичности – что делает её привлекательной для скучающих масс;
  • практически элитарна – как элитарен еврейский бомонд, в силу наличия денег. Приверженность каббале может стать ключём в высший свет.
  • в целом, несёт в себе нетривиальный взгляд на мир.

И всё же, при всех этих сильных сторонах, при всё благородном порыве М.Лайтмана донести свет единства в тёмный раздробленный мир, я полагаю, что у каббалы нет шансов в стратегической перспективе. Но в ближнесрочной перспективе вполне возможно, что каббала увлечёт какое-то количество влиятельных интеллектуалов и какое-то количество «массового зрителя». Возможно, в этом будет какой-то здравый эволюционный эффект.

Подход Лайтмана к каббале отличается от традиционного и за это жёстко критикуется ортодоксальными каббалистами. Такая ситуация могла быть ожидаемой, ибо при всех известных обстоятельствах своего еврейства, Михаил Семёнович Лейтман – также европейский, советский и, в конце концов, белорусский человек. Что, как видим, налагает немалый отпечаток на его деятельность.

Но каббала в любом виде несёт коды прошедшей эпохи. Выход каббалы на свет из тёмных алхимических келий – последний аккорд этой эпохи. Каббалисты не видят этого, т.к. смотрят на мир через линзы, отшлифованные две тысячи лет назад. Даже если рассматривать каббалу, как некие культурные «корни», то выход «корней» на свет означает, что мы готовы оторваться от них – и двинуться дальше преображёнными. Каждое такое превозхождение требует тотального самоотрицания. Но разве не к этому стремятся каббалисты?

Стих №8 en

Попытка перевода стиха №8

We hear so many useless words
from raging restless network hordes;
as agonizing poets dash
their naked hearts against all trash;
from dreamers stuck in humdrum doze,
naive they wile away and pose;
from layabouts in disguise
who strive to turn their slack to pride…

God save me from the insane maze
of dull debates and aimless days.
Let prudent speech and dainty talk
Bring up the healthy thought’s flock.

 

Рождение духа из русской трагедии

Давно мечтаю найти какое-то научное исследование, посвящённое тому, как этносы воспринимают и оценивают сами себя в различные моменты истории. Чтобы там в табличке было написано: у немцев — так, у итальянцев — так, у мексиканцев — эдак, у чеченцев — через такое место. И по векам. Имея возможность воочию наблюдать саморефлексию только в белорусском и русском этнических пространствах, не перестаю удивляться происходящему, и задаюсь вопросом, куда это всё ведёт. Для более внятного понимания процессов нужен материал — разнообразный, разновременной, чтобы обобщения не сильно перекашивало от поляризации выборки.

Какие-то поверхностные наблюдения можно сделать и по другим этносам, благо интернеты помогают. Стоят у меня на полке несколько интересных книжек из серии «Наблюдая за (корейцами, китайцами..)» но, уверен, в этом вопросе нужно быть сильно погружённым в соответствующий культурный контекст, и направленно изучать именно эту сторону этнического сознания. Многое в таком исследовании будет зависеть от интерпретации данных — а это уже искажения этнических линз самого исследователя, что составляет ещё одну проблему.

И в свете этих налюдений, был бы я Задорновым, то ничтоже сумняшеся заявил бы, что русская саморефлексия — самая жесточайшая в мире, и нигде больше такой нет. Я не Задорнов, мне интересны детали, а не эффектные декларации, но, наблюдая адский ад рунета и байнета, невольно сомневаешься, что на такое способно остальное «развитое цивилизованное человечество». Или недоразвитое — вот это я и хотел бы узнать.

Интересует не столько саморефлексия отдельного представителя этноса, хотя это отдельный интересный вопрос, а то, как ментальность этноса, как организма, социора, организует процесс отражения самой себя, используя для этого ментальные конфигурации отдельных индивидуумов и их взаимодействие. Как и в случае с отдельным человеком, если ты не видишь себя, не оцениваешь себя, ты не можешь изменять себя. Тебя изменяют обстоятельства. Специфика самоизменения зависит в том числе и от того, какого рода отражение приносит «зерцало». Как и всякий сенсор, созерцатель себя может быть настроен по-разному. Самолюбование или самоуничижение в качестве обратной связи приведут к разным коррекционным сценариям.

Наблюдая русскую саморефлексию, понимаешь, что это страшная сила. Есть ли где ещё такая жуткая ненависть к самим себе, беспощадное самоуничижение, доходящее до самоуничтожения? Культура флагеллации, личный аскетизм свойственен многим этносам. Но та ненависть, с какой русские либералы ненавидели всё русское — возможна ли она, например, у немцев? Послевоенные немцы сожалеют и стыдятся своих довоенных предков. Наши же остервенело ненавидят.

Если ощущаешь свою эмоциональную принадлежность к некоторой этнической общности, то нападки естественно вызывают как минимум раздражение. Если же выйти за рамки эмоционально противостояния, можно попытаться увидеть процессы, которые происходят в социоре, не в чувственно-оценочном плане, а как целеустремлённую механику. Сомневаюсь, такая научная позиция имеет уже какие-то существенные методологические наработки, по крайней мере, я не могу припомнить ничего подобного. Придётся изобретать.

В рунете сейчас градус авто-ненависти достаточно высок, при чём эмоционально-негативная обратная связь в этническом контуре поведения проступает в различных формах почти везде, за исключение, наверно, самый простейших случаев (вспомнить разве что пресветлых архео-русов с Альдебарана). Если возлюбил Русскую Императорскую Армию и святого Николая II, то ненавидишь коммуняк. Если возлюбил Красную Империю, ненавидишь либералов и монархию. Русская республика от забора до забора ненавидит имперцев, губящих русские народ; империалисты, метящие на Марс, ненавидят убогих нациков, отделяющих завоёванный Ермоловым Кавказ. В компоте ещё воинствующее Православие, язычествующее анти-иудеохристианство, продающиеся за иньекцию благосостяния космополиты, селяне, своей эко-любовью ненавидящие всех и всё, кроме единения с матушкой-Русью на лоне эко-природы и многочисленные помеси любого ежа с любым ужом.

Если измерять этот хаос простыми мерками простого порядка, то ничего кроме уныния и ужаса в результате не получишь. Если работать с хаосом масштабируемыми инструментами, то можно видеть, что это мощнейшие импульсы коррекции, разнонаправленные и разносильные, который пока плохо встроены именно в организованное поведение. Сейчас — это хаос противостояний, отравленная среда, в котором выживает сильнейший. Для чего сильнешему, однако, нужно сначала превратиться в жуткого мутанта, пожирающего себе подобных.

Не знаю, насколько англосаксы, любящие ловить рыбку в мутной воде своими «стратегиями управляемого хаоса» отают себе отчёт в том, что этот экстремальный русский хаос вполне плодороден столь же экстремальным порядком. В том числе в силу наличия указанных мощнейших отрицательных обратных связей внутри этнического объёма. Пока эти потоки неорганизованы, они взаимодействую друг с другом на уничтожение. Можно было бы потирать руки, но увы, любое взаимодействие имеет эволюционный результат, пусть мизерный, и эволюция этой среды этнических реакций мало по малу выкристаллизовывает новое сознание, которое иммунно к болезнненным рецидивам прошлого: к монархии, к большевизму, к либерализму, к христанизму, к паганизму, к западничеству, к народничеству, к меркантилизму, вождизму и фофудье… Эти рецидивы перерабатывают сами себя в этой жёсткой работе. И именно беспрецедентная на планете жёсткость русской этнической среды, самоненависть, включённая на максимум, разогреваемая катализаторами Юга в полный контакт без анестезии, выдаст однажды точки кристаллизации совершенно другого этнического материала.

Новая формация, выросшая в противостоянии всех узкополяризованных болванов против всех узкополяризованных болванов, и превзошедшая всё чем мы сейчас увлечены, сначала выстроит под себя местный ресурс, а потом выйдет наружу. Это, конечно, не единственный вариант развития событий, но это а) необходимый вариант; и б) имеющий исторические прецеденты вариант.

Откуда пойдёт рост кристалла нового порядка — вопрос открытый. Сейчас всё равно сложно что-то видеть, ибо суета и маета стоит до небес, закрывая всё. Как говорит нам наука, это обычно происходит на границах сред. Русское пространство велико и имеет как сложную внутренную структуру, с внутренними границами, так и большую внешнюю границу. Само число противостоящих внутри этнической среды полюсов даёт массу точек роста, что невозможно в более монотонных и менее конфликтных, что есть — вяло эволюционирующих средах. Активное противостояние — это процесс развития этих точек роста.

Так что, возлюбите врага своего — и вперёд, мочить козлов. Всё будет плохо лично для вас, вы все неизбежно умрёте. И всё будет неизбежно хорошо, в общем.

Демократия: изъятие мечты

Существующие системы международных отношений и формы внутриполитического устройства современных государств неадекватны вызовам времени. Этот тезис привлекает всё больше внимания с ростом количества проявляющихся симптомов мирового кризиса и накалом событий. Наш глобализированный и связный мир не позволит какому-либо обществу измениться обособленно от окружения, как и любые изменения в международной обстановке не пройдут незаметно для любого государства. Это значит, что даже национальные реформы неизбежно следует сопрягать с глобальными трендами. Попробуем обратить внимание на некоторые факторы, значимо определяющие совокупную эволюцию политических систем в стратегическом плане.

Новая ловушка

Если судить по известному произведению Томаса Мальтуса[1], написанного в конце XVIII-го века, то главным риском цивилизационного роста является перенаселение. График, иллюстрирующий «мальтузианскую ловушку», есть прямая линейного роста производства средств существования, от которой уходит вверх экспонента роста численности населения. В целом его предсказания о продовольственном коллапсе не сбылись, а неомальтузианские рецидивы современности встречают сильную контраргументацию, как, например, у Бьёрна Ломборга  в «The Skeptical Environmentalist»[2]. Проблема перенаселения искусственно раздута, говорят они. Если посчитать, сколько места для жизни нужно нынешним 7 млрд. жителей Земли, то, как ни удивительно, все они смогут комфортно стоять каждый на пятачке в 1 кв. метр в границах Малого московского кольца, а внутри «Большой бетонки» А108 всем землянам хватит места и на кровать с тумбочкой. (Важно, чтобы этот факт не стал руководством к действию для московского градоначальника).

Достаточно проницательный Мальтус сегодняшнего времени, по-видимому, вряд ли бы обратился к продовольственному кризису. Говорить сегодня исключительно о количестве людей не имеет большого смысла. Более важным представляется не голый факт наличия индивидуума, а то количество и связность социальных состояний, которое он производит или изменение которых инициирует, и которые в сверхсумме и составляют то, что мы называем «социумом».

Интегрированный в общество человек массово производит такие состояния в каждой из множества своих ипостасей: избиратель, налогоплательщик, предприниматель, житель города, культурный или политический агент, абонент службы и т.д. Коммуникация состояний порождает лавину других, второй, третий фронт, которые невообразимым образом интерферируют: стоит только взглянуть на медийное эхо, которое сопровождает любое политическое событие. Провести границу между значимыми и незначимыми для политических процессов событиями в общем случае очень непросто.

На графике более актуальной для нынешнего времени «ловушки» стоило бы изобразить другие величины: экспоненциальный рост количества разнообразных социальных состояний против медленно растущей способности человека понимать их и управлять ими, и ещё более пологую кривую роста количества необходимой для управления ими инфраструктуры.

Государственное управление в XXI-ом веке неожиданно столкнулось лицом с многочисленным, высокосвязным, глобализированным, информатизированным, высокоскоростным и динамичным социумом, аналогов чему никогда не было в истории. Количество активных субъектов в обществе и их требований к государству растёт, как растёт и количество информации, необходимой для принятия взвешенных решений. В то же время структура общественных институтов и методы организации социума эволюционируют ползком, и местами застыли в феодально-племенном времени. Ответственные за это лица в государствах, стоя лицом к лицу с непониманием этих процессов, нестабильностью в обществе и нефункциональностью государственных институтов, больше тратят на личное выживание в политической конъюнктуре, чем на стратегическое управление обществом. Решения, принятые в таких условиях, приносят общее будущее в жертву личному настоящему. Политолог Дж.Сартори в статье “Will Democracy Kill Democracy?”[3] ещё в 70-ых заметил: «Мы слепо преследуем непропорциональные цели, что влечёт за собой полностью неуправляемые и опасные перегрузки. Мы начинаем понимать, что в благополучных демократиях мы живём не по средствам. Ещё более печально то, что мы также живём без понимания того, что мы делаем».

Инфраструктура государств не способна качественно справляться с этими «перегрузками», также как социология или политическая наука не способны качественно их объяснять. Частные улучшения государственного управления, такие как реформа избирательного кодекса или перераспределение полномочий между центром и периферией не решают проблемы, что видно просто из сравнения масштаба проблемы и предлагаемых решений. Закрывать глаза на это можно до тех пор, пока качественные проблемы государства получается компенсировать количественно: итерациями «Quantitative Easing» в США или нефтегазовой подушкой в России. Но конец этой верёвочки давно выскользнул из области «футуристических прогнозов» – мир балансирует на грани.

Таков вопрос выживания общества в наступившую эпоху свершившейся глобализации: как общественные и государственные институты могут качественно эволюционировать, чтобы предотвратить падение общества в хаос, хаос совсем не «управляемый», и без всякой «стратегии»? Как обеспечить развитие общества в, по сути, неизвестном нам новом мире?

Скепсис насчёт демократии

Принято считать, что «развитый мир» живёт в демократии, а все остальные туда либо усердно стремятся, либо будут заведены туда за ухо. Демократия и демократизация – это слова-фетиши современности, иконы политического дискурса. «Укреплять демократию» тождественно «укреплению общества», по крайней мере, так говорят. Делают же, и всё чаще, абсолютно противоположное. Что это – шизофрения или некая многоплановая активность? То, что демократический строй в доброкачественном виде имеет большие достоинства, оспаривать бесполезно. Но компенсируют ли эти достоинства его недостатки? И насколько этот строй приспособлен к тем реалиям, в которые мы вступили, чтобы быть целью какого-то развития?

Один из влиятельнейших американских политологов, Сэмюэль Хантингтон, в 1968-ом году опубликовал работу под названием «Политический порядок в меняющихся обществах»[4], где впервые бросил вызов господствующим в то время «теориям модернизации». Последние пытались теоретически узаконить распространённый оптимизм на счёт того, что имевший тогда место экономический рост неуклонен, и влечёт за собой благотворное развитие всех сторон жизни общества, подталкивая эволюцию ценностей в сторону поддержки существующего политического порядка. Жизнь подтвердила его сомнения.

В своих последующих работах Хантингтон ввёл понятие «волны демократизации», то есть «группу переходов от недемократических режимов к демократическим, происходящих в определённый период времени, количество которых значительно превышает количество переходов в противоположном направлении в данный период»[5], и показал, что каждая такая волна сопровождается «откатом» – восстановлением в какой-то части государств недемократических режимов. Хантингтон определил три таких волны демократизации, в последнюю из которых, начавшуюся в 1974-ом, вошло в том числе и падение коммунистических режимов в Восточной Европе и России. Сейчас, однако, можно констатировать, что «авторитарный транзит», то есть возврат к авторитарному правлению, в той или иной степени произошёл в большинстве постсоветских республик.

На фоне смены «демократического транзита» на «авторитарный» и обратно в тех частях мира, которые пентагонский стратег Т.Барнетт в 2004-ом[6] окрестил «неинтегрованной брешью» (Non-Integrated Gap) и «новым ядром» (New Core), внутренняя политическая стабильность США и всего «старого ядра» (Old Core) может показаться высокой. Но ещё в 1975-ом известный доклад под названием «Кризис демократии»[7], подготовленный по заказу «Трёхсторонней комиссии» с участием всё того же Хантингтона, констатировал системные проблемы в демократических обществах, которые ведут к потере политической управляемости и экономическому спаду. Доклад в своё время подвёл черту под «Les trentes glorieuses» — «славного» послевоенного тридцатилетия успешного развития западных демократий.  Таким образом, середина 70-ых годов с одной стороны ознаменовалась стартом «волны демократизации» на периферийных от глобального «ядра» пространствах, а с другой стороны – ростом понимания внутри глобального истеблишмента, что западная демократия to the core[8] содержит системные проблемы и, по меньшей мере, подлежит модерации.

За годы, прошедшие с момента выхода доклада, эволюция западных демократий привела к уменьшению фактической способности избирателей влиять на политические решения. В 2012 году опрос Германского Фонда Маршалла «Трансатлантические Тренды»[9] показал, что 76% европейцев (в отдельных странах до 90%) и 64% американцев чувствуют, что их экономические системы работают на интересы элит, а не всего общества. В России такого мнения придерживаются 75%. Эти данные ещё раз иллюстрируют, что даже в «благополучных» западных странах политические системы давно и неуклонно удаляются от того эталонного образа свободы и демократии, который живёт в социальном мифе и опирающейся на него политической риторике. Это при том, что сложно найти более эмансипированное общество, чем в современной Европе.

Более сильное утверждение могло бы содержать тезис о том, что «авторитарный транзит» в особой форме происходит как раз внутри стран Старого Света – как системная реакция на проблемы с излишней либерализацией, которые грозят катастрофой. Это происходит не на политической поверхности, как это произошло, например, в Беларуси, а на другом уровне, где находятся главные рычаги управления курсом общества и системами его жизнеобеспечения. Что, в общем, давно не является большим секретом, несмотря на обилие конспирологической мишуры вокруг исследуемых тем.

Потворствование эмансипационным трендам и демократическим настроениям в широком обществе сопровождается фактическим изъятием у населения рычагов дискретного влияния на ситуацию. Низам остаётся только встряхивать систему бунтами, и героизировать одиночек, сумевших воспользоваться случаем. Противонаправленность процессов в современном мире можно проиллюстрировать как раз на примере скандалов с Wikileaks и Сноуденом. Глобальный доступ к любого рода информации даёт возможность спецслужбам следить за каждым вздохом, шагом  и контактом индивидуума, иннервированного мобильником, блогом, аккаунтом в социальной сети. С другой стороны, именно эта всеобщая связность позволяет одному человеку, получившему несколько страниц секретной информации, влиять на глобальные процессы и осложнять жизнь тем же спецслужбам. Можно было бы сказать: «Вот она, ‘демократия на расстоянии крика глашатая’, теперь каждый может быть услышанным так же, как на афинской площади во время экклесии». Всё бы хорошо, но количество присутствующих на этой «площади» увеличилось с тех пор на пять порядков.

Как становится всё более очевидно, «просто» больше свободы, больше демократии и больше гласности не тождественно ни большему контролю над ситуацией, ни тем более решению общественных проблем. Выход Сноудена вызвал общественный резонанс, в корабль американской администрации ударила волна возмущения. Но корабль не управляется волнами, волны могут его только погубить, для управления нужны лоция и компас.

Изъятие мечты

Либерализм – прекрасный строй для генерации в обществе всякого разнообразия: экономического, научного, политического и, как видим в конце концов, даже невообразимого спектра вариантов половой принадлежности. Это разнообразие, однако, нужно куда-то экспортировать. Долгое время, пока капитализм находил на планете место для экспансии, рыночно-либеральная среда была вполне комфортным местом для существования капитала и финансовых элит. Сейчас глобальный объём заполнен, места для экспансии нет, но всё ещё требуется сбрасывать куда-то тот избыток социальных состояний, которыми, по Хантингтону, социум «перегрузился». Однако  расширяться больше некуда, настала пора сжатия с повышением внутреннего социального давления. Происходит коренной сдвиг в американской и глобальной мир-системе. Похоже, демократия здесь не поможет сохранению устойчивости социальной системы в целом, и уж точно не спасёт её либеральная демократия.

Поэтому сейчас для Соединённых Штатов «демократия», особенно своём в экспортном варианте, вместе с «национальной безопасностью» – это символ древней веры и главный сюжет глобальной театральной постановки, которая прикрывает манёвры гегемона, и формально отказываться от него никто по своей воле не станет. Европа, в силу наличия глубоких аристократических и многовековых авторитарных традиций, внутренне менее склонна к фетишизации демократии. Однако правила игры на этой сцене задаёт не она, и пока в Европе не проявились силы, которые бы серьёзно намерились эти правила публично нарушать. Для России и большинства других постсоветских стран «демократия» – это не некая насущная или даже возможная политическая реальность, а скорее только дискурс, используемый как поле для ожесточённой борьбы, и потому используемые там понятия в значительной мере превратились в оружие политического и идеологического противоборства, а не стали инструментами совершенствования госуправления. Чтобы найти конкретную форму и понять ценность идей демократии в привязке к российскому контексту, по-видимому, требуются ещё немалые усилия и трезвость.

Как показано, государства в барнеттовском «ядре» пришли к необходимости самым серьёзным образом пересматривать принципы своего политического и общественного устройства. При том, что сохранять как минимум публичную верность старым образам и порядкам всё ещё важно и респектабельно. Однако мы своими глазами видим, как в деятельной реальности эти порядки один за другим опрокидываются способными игроками. Как, например, недавние активности США и их партнёров по НАТО в Африке и на Ближнем Востоке, начатые ещё в Югославии, по факту окончательно завершили эпоху Вестфальской системы. Понятие «государственного суверенитета» отныне публично аннулируется понятием «интересы национальной безопасности США» и необходимостью «соблюдения прав человека» – и это парадигмальный сдвиг в системе международных отношений, известный как «однополярность». Один из гарантов стабильности послевоенного миропорядка, Организация Объединённых Наций, при этом может лишь издавать резолюции, имеющие мизерное влияние на ситуацию, и пассивно наблюдать, как решения принимаются в двухсторонних или трёхсторонних взаимодействиях.

Эти конфликтные перипетии и плохая игра актёров из Госдепа не должны закрывать главного: нравится это кому-то или нет, идёт поиск и построение того, что Карл Шмитт называл «новым пространственным порядком». Место для «демократии» в этом новом порядке можно в оптимистичном для неё случае охарактеризовать как «модерируемое». Но вполне возможно, что ей уготован декоративный пьедестал в поле зрения бунтующей молодёжи и «приравненных к ней категориям населения». Хантингтон говорил о двух «сдвигах» в структуре государственной активности США: «оборонном» (Defense Shift) после окончания Второй мировой войны, и о «социальном» (Welfare Shift), произошедшим в 70-ые годы[10]. Вполне можно идентифицировать ещё одно крупное изменение государственной политики, ясно проявившееся после событий 9/11/2001, начиная с известного «Патриотического акта» USA PATRIOT 107-56: можно назвать его Foreclosure Shift – постепенное изъятие у населения «излишков» прав, денег, возможностей, приватного пространства. Ещё в 1992-ом у Дэйва Мастейна (Dave Mustain) в одной из его политизированных песен прозвучало «Those visions never seen, / Until all is lost, / Personal Holocaust. / Foreclosure of a dream…» Изъятие американской мечты.

Но первый вывод из этой динамичной картины состоит не в констатации непростого будущего демократии, а в понимании того, что для создания жизнеспособных и развивающихся обществ необходимо решительным образом выйти за рамки довлеющих шаблонов. Ностальгирующий, медлящий, отстающий в этой ситуации теряет будущее.

В демократию нельзя войти дважды

Реальная демократия в условиях заката экстенсивного капитализма плохо совместима с устойчивостью национального государства с открытыми рынками. Декоративная демократия в условиях всеобщей информационной открытости недолговечна. Что может прийти на смену демократии – и реальной, и декоративной?

Можно предположить, что наиболее частым ответом здесь будет – «демократия». Настоящая, истинная демократия, очищенная от ржавчины мирового капитала и излеченная от империалистических недугов. Или тёплая ламповая демократия времён «Welfare Shift», с хиппи в США и «Il est interdit d’interdire»[11] в Европе. Или инновационная демократия с электронным правительством и технотронной культурой. Возможно, такие рассуждения имеют своё рациональное зерно.

Но более существенным представляется тезис о том, что время, когда можно было ещё раз вернуться к некой известной, однажды интуитивно найденной и исторически сложившейся когда-то форме правления, ушло. Малополезно также искать ещё одну, «серебрянную пулю» политической организации для вступления в «золотой век». Скорее, требуется рационально использовать весь и всякий разнообразный опыт человечества для конструирования и развёртывания адаптивных управленческих систем в соответствии с требованиями пространства, времени, этнической и исторической специфики. В этой целесообразной упорядоченности и должен состоять новый мировой порядок.

Мы слишком разнообразны и разбросаны по земному шару, особенно сейчас, чтобы одни и те же принципы социальной организации срабатывали везде и всегда. Потому, политическая сфера общества должна стать местом осознанного проектирования, конструирования, адаптивной эксплуатации и демонтажа целесообразных режимов власти. И политический дискурс должен быть переопределён в терминах целеустремлённого управления обществом, а не оставаться в терминах частных интересов, статуса, влияния, идеологической конформности, клановой лояльности. Политические системы до нынешнего времени искались скорее инстинктивно, проектировались без учёта эволюции контекста развёртывания, эксплуатировались до полного износа и не предполагали вывода из эксплуатации, как части своего жизненного цикла. Каждый «вечный рим», не желавший знать конца своей «вечности», однажды растаскивают на сувениры очередные варвары. Сидя по разные стороны границ «независимых государств», мы все ещё помним известное со школьной скамьи «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

Подполитика и надполитика

Впрочем, управление политикой – отнюдь не футуристический прожект. Очевидно, что любое сколь-нибудь развитое общество имеет внеполитические сферы влияния, существенно влияющие на политику. Жреческая каста, ордена, ложи, клубы, корпорации – так или иначе, вне иерархии власти всегда стояли и стоят тёмные массы, определяющие движения политических планет. Всю их совокупность можно разделить на две части: «низ» и «верх». Первых от вторых отличает масштаб преследуемых целей.

«Нижний мир» — это мир меркантилизма, для людей из которого стоит задача использовать механизмы политики для самообогащения. Большое и сложное общество для них – охотничьи угодья, где ухватить добычу и убежать есть добродетель. Они конституируют общество, являются его частью, но не конструируют его, ибо не могут видеть целое, а только аппетитные части. Слабая политика часто прогибается под весом подслеповатых толстосумов – и общество в целом, несомненно, страдает.

«Верхний мир» – это мир людей, ведомых большими идеями. Эти идеи масштабны, и потому изменяют политическую систему, как целое; они [ре]конструируют общество, а не раздирают его. По крайней мере, группы такого рода пытаются производить реконструкцию в желаемом направлении, развивая своё политическое влияние. Вопрос о ресурсах и конкуренции за них стоит и в этом случае, но вторичен и подчинён. Власть «высоких» ведёт общество идёт к одной большой цели, «коммунизму», «духовному идеалу», «американской мечте» или «всеобщему счастью», и в этом смысле «тоталитарно». Конкуренция «низких» за рычаги власти, напротив, раздёргивает общество для удовлетворения множества их мелких целей.

Современные политтехнологии, как проекции внеполитических мотивов на политику – это, зачастую, манёвры именно «низовых» акторов, отводящих потоки из национальной реки в свои болотца. Сокрушаться по этому поводу можно, как и по поводу наличия в тайге досаждающего гнуса. Но это часть местного политэкономического биогеоценоза – при всей болезненности, феномен нужно изучать и с ним нужно работать.

Сейчас и конкуренция «нижних», и целеориентирующее влияние «верхних» на политический курс общества очень слабо отражены в структуре права. Где-то коррупцию пытаются легализовать через лоббизм, где-то строительство коммунизма фиксируют, как высшую цель общества. Но сами факты такой фиксации и их целесообразность вне регулирования. Это область философии, политологии, социологии, диалога в гражданском обществе, произвол элит или исторический случай. Установки такого масштаба в целом неуправляемы, правовые системы абсолютно не предназначены для адаптационных изменений на системном уровне. И потому сейчас, во времена цивилизационной турбулентности, их эффективность не адекватна актуальным проблемам, доверие к ним падает и всё более значимыми становятся неправовые методы – как более жизнеспособные.

Адаптируйся или умри

Если взять такую существенную часть политики, как сферу борьбы за власть, то одна из обычных необходимостей там – установление правил боя и реально способных метаполитических регуляторов. Борьба за власть заложена в генах, это уровень популяционного управления, когда через конкуренцию особей выбирается наиболее сильный самец, способный давать наиболее конкурентоспособное потомство, поддерживать дисциплину в стае и вести её на охоту. Общество стартует со стадного уровня, где борьба за власть (политика) управляется инстинктами – именно инстинкты являются в этом смысле метаполитическим регулятором. В этом организационном плане общество вряд ли может существенно измениться, за исключением смены регулятора.

Эпоха Просвещения и бурное становление Модерна, со свойственным эпохе рационализмом, произвели в своё время очередную такую замену: на трон взошла  Её Величество Конституция с верховенством рационализированного права в пределах национализированной территории. Профессор ВШЭ С.И.Каспэ в недавней статье «Капитальный ремонт»[12], апеллируя к Её Величеству, восклицает: «Конституция – последний рубеж обороны национального и человеческого достоинства». Но в эпоху, когда глобализация обрушила национальные границы практически во всех мыслимых пространствах, власть конституции также пала. Экономический вес отдельных ТНК сравним с весом средней европейской страны. В мире наций, в котором свободно оперируют транс-национальные корпорации, национальная конституция больше не является метаполитическим регулятором, потому как более не удерживает масштабное превосходство. На метаполитический трон отдельного государства втиснулся глобальный капитал. Такая ситуация заметна невооружённым глазом, и составляет основное беспокойство для национально-мыслящих людей. И это также парадигмальный сдвиг, известный как Постмодерн.

Национальные законы ограничены национальным периметром, традициями и этикой, ригидностью политических систем и уязвимостью региональных экономик. Стратегии ТНК глобальны, мобильны, ликвидны, эластичны. Это существа «нижнего мира», вышедшие на охоту, в них есть своя хищная грация. Национальные государства, вдоволь хлебнув крови, после Второй Мировой Войны искренне решили стать травоядными. Однако свято место пусто не бывает. Такой «welfare-травоядный сдвиг» привёл их к исчезновению со сцены – разговоры о «конце наций-государств» составляют добрую часть современной политологии. В биогеоценозе с ограниченным количеством ресурса среди хищников рано или поздно образуется иерархия распределения благ, и единственный шанс для государств получить здесь достойное место – это превзойти свою форму, свою конституцию и свой разум.

«Мы адаптируемся или умрём», с этими словами к парламенту Питер Вилем Бота, президент ЮАР, в 1979-ом взялся за спасение страны от внешних и внутренних проблем.

 


[1] Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении: взгляд на прошлое и будущее человеческого счастья, с вопросом о наших перспективах относительно удаления или смягчения зла, приносимого в этих случаях.

[2] Lomborg B.  The Sceptical Environmentalist: Measuring the Real State of the World. – Cambridge University Press, 2001.

[3] Sartori G. Will Democracy Kill Democracy? Decision-Making by Majorities and by Committees. // Government and Opposition. Volume 10, Issue 2, pages 131–158, April 1975.

[4] Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. – М., 2004.

[5] «a group of transitions from nondemocratic to democratic regimes that occur within a specified period of time and that significantly outnumber transitions in the opposite direction during that period». Huntington S. The third wave: democratization in the late twentieth century. – University of Oklahoma Press, 1991. – стр. 15.

[6] Barnett T. The Pentagon’s New Map. – NY, 2004.

[7] Crozier M., Huntington S., Watanuki J. — The Crisis of Democracy: On the Governability of Democracies. – NY, 1975.

[8] Букв. «в ядре», перен. «в своей сути»,  англ.

[9] Transantantic Trends – German Marshall Fund of the United States. 2012.

[10] Crozier M., Huntington S., Watanuki J. — The Crisis of Democracy: On the Governability of Democracies. – NY, 1975. – стр. 65.

[11] «Запрещено запрещать», фр.

[12] Каспэ С.И. Капитальный ремонт. // «Россия в глобальной политике». – 2013. — №2.

 

http://hvylya.org/analytics/society/demokratiya-izyatie-mechtyi.html

Север, необходимое будущее

Опубликовано в альманахе «Сiвер» №1/2013

1        Новая большая цельность

За последние тысячи лет жизненное пространство, которым человек может сознательно управлять, выросло от родового и племенного до трансконтинентального и глобального. При том, что демографический и технологический рост движется вверх по экспоненте, качество и человека, и общества не поспевает соответствовать этому количеству. Человек оказался плохо готовым к грамотному управлению тем масштабом, который на который может сейчас влиять. Мы получили в управление новую большую цельность — огромные территории, большое количество людского и материального ресурса, быстро растущее количество внутренних связей. Но в то же время национальные лидеры мыслят категориями сельских общин, глобальная политика вершится торгашами, а толпа настаивает на приоритете решений профанического большинства.

Этот факт – не повод для сожалений, так же как происходящий эволюционный форсаж – не есть человеческая прихоть. Непростая ситуация разрыва между стоящими задачами и наличными способностями – это результат большого усилия прошлого и великий вызов для будущего. В том состоит наша ответственность, чтобы подтянуть качество человеческого мышления, качество общественной организации, качество глобального взаимодействия до уровня, адекватного пространству нашего нынешнего существования. Когда одно нажатие кнопки может означать планетарный ядерный пожар, эта ответственность становится смертельно важной. Отрицание её означает уничтожение человечества, или по меньшей мере падение его до первобытного состояния, с вычёркиванием миллиардов человеко-лет цивилизационного опыта.

Человек – часть природы, и вся человеческая деятельность – неотъемлемая часть эволюции биогеоценоза планеты Земля. Биосфера всегда была и остаётся цельной. Человеческий мир же был долгое время разорван на лоскуты, которые развивались обособленно в различных частях континентов. Сейчас эта ситуация изменилась. На планете больше нет сколь-нибудь заметных обществ, свободных от прямого влияния глобализации или от её громкого эха. Для того, чтобы понять этот новый мир, нам нужно измениться. Возможно, измениться ещё больше, чем изменился проточеловек саванны с постройкой города. Новая большая цельность неумолимо срастается, но при этом многие старые формы человеческого сознания, многие устойчивые социумы прошлого распадаются, ибо не могут существовать в будущем, и не переживут переход.

Мы должны построить другой, будущий мир из тех элементов, на которые распадается мир настоящий. Этот мир неизбежно глобален, неустранимо разнообразен, агрессивен и конфликтен. Но это тот мир, в котором мы должны жить и строить. И мы не можем строить без цели, идеи и плана – это будет отрицанием себя, как целеустремлённых и разумных существ.

2        Разворот взгляда

Чтобы выжить и победить в этом мире, мы не может более жить прошлым – и его обидами, и его победами. Созерцая раздробленное прошлое, нельзя увидеть целостность будущего; рассматривая его, мы можем видеть историю – следы кого-то, кто идёт. Но такое созерцание никогда не покажет нам того, кто эти следы оставляет, ибо в созерцании мы всегда опаздываем.

Мы привыкли думать о будущем, так же, как о прошлом; привыкли видеть будущее в рекомбинациях уже увиданных образов; будущее для нас – это вариант прошлого, вынесенный вперёд. Оценки, анализ, прогнозы – так конструируют прошлое, которое может ещё случиться. Этот метод работает, когда время относительно однородно, ритмично, закономерно. Но мы прибыли к рубежу, когда старые законы отменены. Ритм изменяется. Время не будет таким, как ранее.

За приоритет в толковании истории идёт ожесточённая война. Победа в ней имеет для кого-то смысл только потому, что слишком многие определяют будущее через прошлое. Но в этой войне настоящим победителем сейчас выйдет не тот, кто переспорит или перекричит оппонента, а тот, кто сможет творить будущее не смотря ни на что, из любого прошлого.

Континентальный, а тем более — глобальный мир слишком велик, чтобы иметь одно-единственное мировоззрение и соответствующую ему интерпретацию истории. Попытки привести миропонимание к единому стандарту – это насилие, которое всегда сопровождается войной. Мы не можем больше драться за историю. Это безумие. Мы должны использовать всякое и всё прошлое для построения будущего. Любые версии прошлого должны быть не унифицированы и приведены к единому стандарту, как предполагали монархические, коммунистические и либеральные деспотии прошлого и настоящего, но должны быть очищены, ректифицированы в своём состоянии, чтобы своим присутствием они давали силу и тем людям которые их придерживаются, и всей новой целостности человеческого общества.

Мы не можем так же ограничиться жизнью в настоящем, хотя именно состояние человека-однодневки наиболее выгодно обществу тоталитарной раздробленности, которое отгораживается от своей агонии морфинами мелкого и сиюминутного потребительского счастья. В нахождении будущего ничто не поможет смотрящим в историю, кроме разворота взляда и разворота человеческой воли.

3        Необходимое будущее

Вызов нынешнего времени состоит также и в том, что мы не можем более жить прогнозами или надеждами на будущее. Это потеря инициативы, чревая потерей судьбы. Требование момента – сделать основной категорией языка и действия должное время, которое определяет не возможное, а необходимое будущее.

Категории вероятности имеют мало смысла для тех, кто безусловно намерен воплотить свою волю, расчертить будущее намерением и придать ему форму поступками. Даже самые проницательные созерцатели не выходят из инертной массы, которая всегда стремится к покою. Созидающий же приводит её в движение, потому наблюдает не сущее, а должное. Микеланджело не был бы великим скульптором, если бы, глядя на камень, он видел только мёртвый камень, «объективную реальность» настоящего; но он мог видеть в камне должную реальность будущего, красоту, которая становилась очевидной для остальных благодаря его воле и таланту. Действующий знает цели и видит намерение, и окружающее для него есть строительный материал, холодный или горячий, поддатливый или враждебный, но в любом случае подлежащий обработке.

Прошедшее время, настоящее время, будущее время должно быть дополнено должным временем. Мы должны намерить будущее, приказать его и исполнить его. Все колоссальные запасы словесной руды, которые произвели умные и неумные, образованные и неучи, дипломированные и маргиналы  – всё это должно быть переплавлено в несколько правильных решений, и отвердеть в нескольких настоящих и судьбоносных поступках.

Действительный разворот в будущее – ключевой момент. Он переопределяет многое. Из слепца, который пытается разглядеть будущее в тенях минувшего и оставшихся от предков артефактах, человек превращается в место настоящей реализации древней и непреходящей воли, устремлённой вперёд.

В человеке есть всё, чтобы совершить правильный поступок. В этом ему помогают предки просто потому, что он суть их продолжение; в его генах утвердился опыт тысяч поколений – резерв, ждущий вскрытия безусловной необходимостью. Его ведут боги просто потому, что человек суть место их низхождения в земной мир, так же, как бог есть направление возхождения человека в мир высший.

4        Север

Необходимое будущее принадлежит тем, кто укоренился в нём своим намерением. Две тысячи лет назад Рим был так же велик и страшен, как либеральные деспотии и трансконтинентальные олигополии современности, но у его блистательных жителей было только большое прошлое, освещённое великой волей предков, и короткое настоящее их угасающих мелких стремлений.

Для того, чтобы выстроить далёкое будущее, требуется высокая цель. Её высота должна быть способна определить и узаконить ту форму жизнеустройства, которая встанет и будет стоять на нашей части планеты в течении следующих веков. Потому, нам нужен «Север», как лаконичное, но объемлющее понятие для того места, которое мы строим – своим стремлением и своим действием.

Имя «Север» — это имя Гипербореи, священной страны, где, как считали греки, жили люди, рождённые из крови титанов. Это имя страны, где человек, созидая сверх себя, становится выше, становится сверхчеловеком. Именно поэтому, Север, как место, топос, в первую очередь существует в топологии духа и целеустремлённости, и только потом, как производное, в топологии этнического или географического пространства, в котором живут люди, несущие в себе этот дух.

Север был и будет всегда. Как намерение, он существовал в наших предках и будет существовать в потомках. В трудах и войнах пращуры создавали кирпичи и строительные блоки, из которых Север должен быть построен. Сейчас эти элементы должны быть гармонично соединены в целое, в планетарное здание – дом для Человека Севера.

Север есть необходимое будущее глобального масштаба. Нынешние технологии сделали мир чрезвычайно тесным и обособленность любого общества на своей территории более невыполнима; все влияют на всех. Потому, меньший масштаб остался в прошлом, будущее меньшего масштаба для человечества возможно только как результат катастрофы. Нам нужен безусловно глобальный и безусловно здоровый порядок; κοσμος необходимого будущего, для которого χαος настоящего есть бездна, из которой он рождается.

Север вчера – это множество разнорозненных событий, произошедших на особой магистрали бытия; множествео идей, сходящихся к одному полюсу; и множество обществ, стремившихся вырасти над собой и, сплачиваясь в противостоянии, достичь единства.

Север сейчас – это способ намеревать это единое будущее и способ целостно мыслить о нём. Это образ нового мира и безусловное право создавать его на руинах и из осколков старого. Это живая красота будущего, которую мы видим в мёртвом камне настоящего.

Север завтра – это порядок жизни разнообразных этносов, разноуровневых обществ и разноскоростных экономик в общем организованном и ориентированном пространстве. Необходимое, должное и неминуемое будущее для миллиардов людей, кто жил до нас и будет жить после нас; тех, кто своим действием, своей жизнью утверждал и ещё утвердит его безусловное присутствие.

Каждое поколение в ответе за свою часть работы. Те, кто «живёт только одну жизнь», до которой – тьма, и после которой – хоть потоп, действительно живут только одну жизнь. Это – человеческий мусор, они не в ответе ни за что. Мы же живём сотни жизней, и потому отвечаем за каждый свой прожитый день, как за звено в цепи, от которой требуется прочность.

5        Восток и Запад

Север превозходит противостояние Запада и Востока, но не устраняя, а объемля его. Так же, как паровая машина объемлет извечное противостояние воды и огня, превращает их взаимоуничтожение в полезную работу.

Север сводит воедино должное, но остаётся разнообразным в сущем. Величие и размах Северного Единства охватывает разнообразные территории, для жизни на которых нужны разнообразные люди. Противостояние Востока и Запада неустранимо, как неустранимы местные противоречия, возникающие на границах соприкосновения разных людей Севера. В этих малых противостояниях растёт главная ценность Севера – человеческий опыт и человеческий дух. Может ли дух вырасти без этого противостояния, в блаженном спокойствии? Разве что, только дух нежного цветка. Но нежные цветы не могут покорить ни пустыню, ни Арктику, ни Марс.

Любая попытка объять ойкумену неким единством – это стремление выстроить Север. Многие народы и общества пытались это сделать, но ни одна предыдущая попытка не могла завершиться успешно. Север не может быть построен исключительно силой оружия, как Первый Рим, или быть проектом одной преуспевшей нации, как Третий Рейх. Проект «золотого миллиарда», продвигаемый обезумевшими глобальными торговцами, так же не станет Севером, хотя именно эти торговцы и предприниматели создали ту планетарную связность, без которой северное единство невозможно.

Север нуждается в высшей потенции человеческого духа, с высоты которой человеческая личность малозаметна. Эту высоту нельзя заменить никакими аристократическими манерами, интеллектуальным изяществом или архитектурным совершенством, привязанными к индивидуальной, а равно и коллективной личности. Без стержня высшей и чистой, сверхчеловеческой целеустремлённости пространство такого масштаба не может устоять. Меркантилистские цивилизации и на Западе, и на Востоке, пытающиеся сейчас переторговать и перезахватить Землю, не имеют и не могут иметь такого стержня. Именно высшая, превозходящая цель и устремлённый человеческий дух являют собой удерживающую силу, катехон христиан, защищающую мир от прихода Антихриста – от внешнего Хаоса. Но так же, он являет и растущую, агрессивную силу, силу Космоса и порядка, со своей стороны наступающую на Хаос.

Именно высшая целеустремлённость, как неустранимая, хотя обычно, малозаметная часть сознания людей, в сумме даёт существование Полюсу.

6       Полюс

Полюс – это место, существующее только в должном времени. Как α Малой Медведицы, недвижимая опора во вращающемся мире, Полюс определяет цель — всегда видимую и имеющую смысл; исполнимую – что значит, что в любом месте можно сделать шаг, ведущий к ней; но недостижимую, потому как всегда превозходит любую возможность, и любую ошибку.

Полюс – это метафора сверх-цели; точка, где должны сойтись пути всего человечества, даже если они никогда не сойдутся. Это недостижимая точка в Небе, куда нужно направлять стрелу человеческого духа, чтобы она достигла далёкой цели на Земле.

Полюс – это направление эволюции любого человека и любого общества, если эта эволюция произходит; он определяет направление движения к совершенному, к превозходящему и высшему. Если человек Севера может мыслить нечто, что считаем для себя должным и высшим состоянием – то в этой мысли проявляется наш врождённый компас, указующий на Полюс.

Каждый из людей Севера, ориентируясь по своему духовному компасу, в зависимости от дальности своего видения, находит проекцию Полюса где-то на своём ценностном горизонте. То самое ценное для человека, что определяет высший порядок его поступков, возможно по отдельности суетливых и сиюминутных – это направление на Полюс.

Высшие ценности маленького человека могут заключаться в тривиальных вещах – личной безопасности, удовольствиях, детях, богатстве. Но культуры и цивилизации вырастают далеко за такие личные пределы. Те высшие ценности, те предельные цели, которые мы можем видеть в отношении всего человечества – это общий указатель на Полюс.

7       Неравенство

Глядя на планету из космоса можно видеть, что она красива. И она красива именно потому, что разнообразна; благодаря тому, что есть сухие пустыни, есть богатые леса, и есть широкие степи. С высоты роста человека, умирающего от жажды среди песков, можно сказать «пустыня плоха», но наблюдая за тысячелетними циклами мы видим, что пустыня – это неизбежность, необходимость и место особой эволюции.  И потому, глядя на народы планеты с высоты Полюса, мы не можем сказать «этот народ плох», потому как мы все находимся на местах, определённых природой, и дополняем друг друга даже тогда, когда убиваем друг друга. Но в то же время, так же как глядя на географическую карту, мы видим, что есть северные и южные территории, на эволюционной карте так же есть народы, стоящие на разном удалении от Полюса.

Никто не может находится на Полюсе, но всегда можно определить, кто стоит ближе или дальше от него. Пространство вокруг Полюса, ближайшее к нему, мы и называем Севером. Север – местодействования людей, которые более всего преуспели в движении к Полюсу. В настоящем – это народы, которые определяют правила глобального порядка, и стоящие на переднем крае борьбы за Космос.

Полюс, о котором мы говорим, определяет порядок. В отличии от хаоса постмодернистского мира, с его мёртвым субъектом и ризомой, где всё равно остальному, в этом пространстве есть мера, которая побеждает хаос и своим присутствием создаёт порядок – Космос. Эта мера состоит в различении силы человека или общества, в различении эволюционной ступени, на которой они стоят или могут стоять.

И согласно этому порядку видно, что есть народы, которые растут быстрее, разсуждают мудрее и потому строят выше. Есть народы, которые за тысячи лет тяжёлой работы вышли в космос, а есть те, которые те же тысячи лет всё так же живут собирательством плодов. Присутствие Полюса, необходимость, которую он сообщает, и наша способность различать, говорят нам, что эти народы не равны, как неравны пустыни Африки и заливные луга Днепра.

Неравенство людей и неравенство народов – это неравенство силы. Сила даёт возможность, но так же налагает ответственность. Народ Севера, обладающий наивысшей силой, и потому стоящий на вершине планеты, несёт и высшую ответственность за неё. Часть этой ответственности – забота о сохранении планеты, общего дома для всех; другая часть – движение к Полюсу.

Использовать это неравенство силы для того, чтобы уничтожать других – это удел незрелых. Человек Севера созрел для того, чтобы использовать своё превозходство для того, чтобы помогать остальным расти. Но эта помощь должна быть помощью ответственного ответственному, а не спонсирование  дегенерации, как её понимают в нынешней умирающей Европе.

Покорение Космоса – сверх-усилие и титаническое действие для человечества. Это усилие не может быть совершено каким-то одним этносом. Нам нужно организованное сплочение, и высокая отдача от каждого. Потому, народ Севера, зная о своей судьбе, несёт ответственность за эволюцию каждого человека планеты, даже тех, кто не видит дальше благополучия своего тела, благополучия своего предприятия, благосостояния своей нации. Высокомерие уже безсмысленно, мы переросли его; для каждого человека важна трезвая и реалистичная оценка своего места относительно Полюса, обязательно дополненная направлением, по которому можно идти к Цели.

Только направление на Полюс уравнивнивает всех – для каждого, и сильного и слабого, жизнь ставит свою тяжёлую работу. Но меры этой работы неравны, меры ответственности соответствуют силе; потому и мера права в обществе должна соответствовать порядку человека, его силе и его месту по отношению к Полюсу.

Север не унифицирует сущее, Север сводит воедино должное. Чтобы расти, мы обязаны различать. Мы не можем продолжать говорить о «всеобщем равенстве», отрицая сильных в пользу слабых, и при этом становиться сильнее. При таком поведении мы слабеем, и это неизбежно ведёт к большим трудностям. Как видно, в этом лицемерии, которое сковывает нам руки перед лицом врагов, мы не можем даже выжить.

8       Космос

Человек вырос из состояния животного, запертого в своих природных границах и освоил все уголки планеты. Судьба человека растущего и эволюционирующего – это создание Космоса должного из Хаоса сущего, цикличное расширение среды своего обитания, границ своего сознания, способностей своей техники и психики. Способность видеть цели, местоприсутствие Полюса в человеческом сознании – это то, как Космос в человеке прорастает через Хаос. А сам человек – это способ для Космоса расширять свои пределы.

Несмотря на то, что кому-то сейчас может не хватать хлеба, тысячелетняя высшая ценность и задача для человеческой популяции остаётся неизменной: сделать то, что не может сделать ни один другой биологический вид на планете – вынести жизнь за пределы Земли. Потому, сквозь пыль, грязь и кровь борьбы за ресурсы мы должны видеть эту сверх-цель. Тысячи лет назад из «кузницы народов», officina gentium, поочерёдно вышли несколько волн индоевропейцев, от хеттов до германцев и балтославян, двигавшихся к Полюсу по своим направлениям, и в результате покоривших планету.

Все войны и конфликты в мире перераспределяли ресурс, но он есть лишь топливо эволюции. Как главный результат всей этой зачастую жестокой работы – совершенствование человека и социума перед лицом смертельных вызовов. Эволюция непреклонна, потому часто проявляет предельную мотивацию: превзойди себя или умри. Эволюция не нуждается в чьём-то согласии: те, кто развиваются плохо, становятся ресурсом для тех, кто движется с Полюсу быстрее.

Сейчас Полюс отодвинулся в очередной раз. Отодвинулся за пределы общества – и местного, и глобального, за пределы не только индивидуальности, с её точечными нуждами, но и за пределы социальности, где живёт среднестатистическая необходимость. Ни одна из малых ценностей, которые пестует у себя какой-либо народ или сообщество, не может заменить общий Полюс, ни добровольно, ни насильственно. Только высшие состояния человеческого духа, стоящие на границе сверхчеловеческого, могут служить здесь ориентирами.

Полюс отодвинулся в том числе и за пределы Земли. Человечество должно стать кузницей космических народов, в необходимом будущем способных заселить соседние планеты и пространства. Только экспансия, заложенная в генах любой органической формы; приказ на неутомимое движение к сверх-целям,  придаёт смысл существованию любого живого существа.

Это – наша природная необходимость и родовой приказ. Пусть те, кто никогда не поднимал головы к небу и поглощён пересчётом того, что попадает в руки, ухмыляются при слове «Космос». Вся их слепая суета – всё ещё движение к этой цели. Но мы должны проснуться от этой суеты, осознать предельную Цель и высшую Ценность, которую эта цель устанавливает, и потому, мы говорим о Полюсе и Севере.

Полюс, как Высшая Цель, объемлет все меньшие цели даже тогда, когда они противоречат друг другу в своих малых окрестностях. Сгорающее топливо противостоит металлическим стенкам цилиндра и поршню, и именно благодаря этому всё в целом вращает коленчатый вал. Никакие противоречия между людьми или народами Севера не противоречат Высшей Цели. Различие в малом произходят из того, что людюям требуется решать различные малые задачи в разнообразных условиях. Единство Севера произходит из того факта, что всё разнообразие людей и народов на глобальном масштабе устремлены к единой цели.

Белорусская субъектность и континентальная интеграция

Опубликовано в журнале «Россия в глобальной политике», №4/2013 под заголовкам
«В поисках идеи Севера»

Прошло уже более 20 лет с тех пор, как Республика Беларусь стала самостоятельной единицей на политической карте мира. Крушение СССР привело союзные республики к обретению независимости, а страны СЭВ и Варшавского договора – к избавлению от советского протектората. В отличие от многих из упомянутых государств, Беларусь сумела выстроить свою особую экономическую и политическую модель и сохранить по-настоящему самостоятельную политическую позицию, находясь между жерновами геополитических гигантов на Западе и Востоке. Белорусская субъектность – состоявшийся исторический факт, с которым приходится считаться в европейской политике, и именно поэтому особое положение страны пытаются использовать в своих целях как соседи, так и заокеанские стратеги.

По отношению к факту самостоятельности обозначился широкий спектр иногда противоречивых мнений: не просто «за» или «против», но – в какой форме должна выступать государственная субъектность и как намечать интеграционные векторы. Новый импульс разногласиям придают инициативы по созданию Евразийского союза, которые обретают зримое практическое воплощение. Беларусь, несомненно, занимает одно из ключевых мест в архитектуре Евразийского союза. Определение статуса Республики Беларусь – это в том числе вопрос об исторической роли Российской империи и СССР и о миссии Российской Федерации как их наследницы.

На каких основаниях интеграционные проекты Северной Евразии обретут устойчивость и силу, необходимые для преодоления цивилизационного кризиса, перехода к новому технологическому укладу и социальной реальности? Белорусский вопрос может стать непростым испытанием для архитекторов евразийской интеграции в деле установления конструктивного равновесия между независимостью и интегрированностью субъектов внутри Союза. Опыт европейского объединения, его успехов и трудных уроков может быть перенесен на наши реалии лишь очень условно. Основным подспорьем в завоевании общего будущего является только собственный широкий взгляд, устремленность вперед и отказ от стереотипов прошлого.

Субъектность и интегрированность

«Независимость» – слово-фетиш, которое будоражит умы и сотрясает государства на всей планете уже не одно столетие. Однако говорить о «независимости» государства как об отсутствии влияния на его внутренние процессы извне, «невмешательстве во внутренние дела», в эпоху глобализации не приходится, даже если принять во внимание экстремальный случай КНДР, у которой степень изолированности значительно выше (но не абсолютна), чем, например, у Южной Кореи.

Можно описать «независимость» как «самостоятельность в администрировании территории, населения, внутренней экономики». Однако в эпоху тесных взаимосвязей и глубокого взаимопроникновения этносов, экономик, транспортных и энергообеспечивающих систем, унификации законодательных и культурных норм ни одно национальное правительство не уверено в том, что полностью контролирует процесс. Соседние государства нередко используют имеющиеся связи, чтобы направлять ситуацию в выгодное для себя русло. Если не заниматься пропагандой, следует избавиться от лозунгов о «независимости» и говорить о мере управляемости в отношении внутренних и внешних процессов, о степени их интеграции с окружающим контекстом и о наличии геополитической субъектности.

Геополитическая субъектность часто определяется как присутствие на геополитической арене признанного международным сообществом государства, способного принимать решения и осуществлять их. Факт принятия им того или иного решения заметно меняет систему политических отношений, а реализация намерений существенно влияет на геополитическую диспозицию. Субъектность следует отличать от интегрированности инфраструктуры государства в континентальную и планетарную среду. Подобная «интегрированность» отражает соотношение степеней внешней и внутренней связности. Таким образом, «высокоинтегрированной» можно назвать экономику государства, у которого объем внешней торговли сопоставим или превышает объемы внутреннего товарооборота.

Высокая степень интеграции – вызов для принятия и осуществления политических решений, но она не устраняет политическую субъектность. Более того, наличие большего количества связей даже у относительно небольших субъектов политического действия расширяет их возможности. Например, белорусское руководство долгое время использует противоречия между государствами Запада, Китаем и Россией, пытаясь обратить столкновение их интересов в свою пользу. Поэтому отождествлять участие в интеграционных начинаниях с потерей субъектности, что часто истолковывается как повод для беспокойства в белорусском обществе, неверно. Главная опасность подстерегает тех, кто собирается включиться в какую-то деятельность, не выстроив структуру долгосрочных целей и не имея стратегического видения плацдарма.

Беларусь на постсоветском пространстве

После 1991 г. на месте бывшего социалистического блока образовалась конфигурация, которую можно назвать «дезинтегрированной политической системой». В один момент государства, находившиеся в высокой степени взаимной зависимости, перестали выполнять общую геополитическую роль «социалистического лагеря», лишившись лидера, которым являлся Советский Союз. Большая часть восточноевропейских государств вовлечена в орбиту Европейского союза, остальным пришлось искать свои траектории между полюсами России, Европы, Китая, Турции, США.

Внутреннее тяготение, обусловленное неустранимыми связями, тем не менее толкает многие из государств на поиск новых формы реинтеграции. В обществе и политических элитах государств Центральной Европы обсуждаются проекты балто-черноморского «Междуморья» и «Балтоскандии», действует «Вышеградская группа».

Судьба Беларуси выделяется на общем восточноевропейском фоне. Александр Лукашенко, избранный президентом в 1994 г., начал политический курс, исключивший управляемую деиндустриализацию и депопуляцию по литовско-латышскому сценарию или олигархическое разграбление, как в Украине. Несмотря на все известные проблемы, по ряду социальных и экономических параметров Беларусь находится на лидирующих позициях среди стран бывшего социалистического лагеря. Достаточно упомянуть первое место в СНГ и пятое по отношению к странам ЕС по выпуску молочной продукции, 15% от мирового производства калийных удобрений, 10% мирового производства тракторов и 35% большегрузных автомобилей, успешно работающий в том числе на экспорт военно-промышленный комплекс (входит в топ-20 мировых экспортеров). Важными социальными показателями являются первое место в СНГ по уровню снижения младенческой смертности (3,4 на 1000 новорожденных в 2012 г. против 7,1 в 2005 г.) и по индексу развития человеческого потенциала (2011 г.).

Этот особый путь был бы невозможен без установления субъектности Беларуси, превращения страны в центр принятия и исполнения решений, направленных в первую очередь на собственное выживание и развитие. И на Западе, и в России существуют силы, не удовлетворенные такой самостоятельностью белорусской власти в управлении страной и ее экономическими активами. И именно их наличие свидетельствует о том, что как субъект международной политики и континентальной экономики страна вполне сформировалась.

В начале становления белорусской державности, когда государственный суверенитет неожиданно свалился в руки верхушки местной компартии, «независимость» для многих в обществе представлялась самоценной. Политические силы, в особенности националистического толка, яростно сражались за «независимость от Москвы», спекулировали на русофобских настроениях,  зарабатывая политический капитал. Эта позиция вызывала негативную реакцию в России, где многие рассматривают такие проявления как сепаратистские. Тем не менее государственность состоялась, но с одним важным приращением. Политика Лукашенко с конца 1990-х гг. не дала Беларуси скатиться в «огородный национализм», когда сосредоточенность на личной самобытности и обустройстве территории, на отличии от соседей, «огороженности» от исторически сложившихся имперских центров является пределом мечтаний.

Российская империя и СССР – пространство колоссального опыта и великих свершений, в которых наряду с русскими принимали самое активное участие и белорусы, и остальные народы империи. Многие значимые в истории империи события не случились бы, если бы в едином строю с русским народом не стояли другие, де-факто не имевшие на тот момент собственной государственности. Но, как и положено имперскому этносу, русские, безусловно, несли главную ношу и ответственность лидерства.

Однако этот исторический период завершился. Так же как рост образованности и формирование класса собственников в эпоху европейских революций сделал невозможным возврат к традиционным монархиям, так и структура нынешнего информатизированного и глобализированного общества не может функционировать согласно представлениям и надеждам XIX–XX веков.

Большие империи стали «родителями» или «старшими братьями» для национальных государств в процессе созревания социумов и формирования идентичностей. Формирование «геополитической личности» – неизбежный и важный процесс, это возраст взросления. Поэтому вполне естественен и конфликт с «угнетателями», и романтизм «свободы», и отсутствие прагматичных представлений о мире «взрослых», и нереалистичность планов относительно своего существования. Беларусь свой «возраст независимости» во многом смогла перерасти. Государство выжило экономически и политически, пытается воздействовать на континентальные процессы со своей позиции. А это не только продвижение собственных интересов, но и ответственность за общее будущее, которое страна неизбежно разделит как с Россией, так и с Европой.

Беларусь и Россия

Широко распространено представление о геополитическом «старшинстве» России перед Беларусью. Это положение сегодня имеет смысл, хотя белорусский опыт государственности уходит корнями во времена Великого Княжества Литовского – своеобразной, но не столь геополитически удачливой империи. Однако даже отношения между «старшим» и «младшим» братом более не могут строиться в форме диктата. Белорусское государство принимает осознанные и самостоятельные решения и заслуживает того, чтобы с ним говорили на языке общих целей, аргументированных обоснований и совместных проектов, а не в терминах послушания и наставления.

В этом смысле российское руководство испытывает сложности, во многом общие с проблемами Европейского союза. За неимением масштабного, прорывного цивилизационного проекта, который охватил бы совместную деятельность множества государств и этносов, российской стороне остается строить реинтеграционные проекты исключительно на экономической основе, апеллируя к успехам общей истории. Многим эта основа кажется достаточной, но и опыт построения больших геополитических структур, и известные законы развития ясно показывают, что сплачивающий потенциал экономических мотивов чрезвычайно низок. Достаточно взглянуть на ЕС, чтобы удостовериться, как технократическая меркантилистская империя, объединенная евробюрократией, трещит по швам перед лицом даже малых испытаний. Для возведения устойчивых и жизнеспособных цивилизационных зданий континентального масштаба нужны цели и концепции соответствующего размаха, которым неизбежно потребуются несколько дополнительных надэкономических этажей, в том числе и духовного, даже сакрального измерения.

Для российского правительства и идеологов создания Евразийского союза это сложная ситуация. Попытка претендовать на лидерство в регионе, опираясь только на толщину нефтегазового бумажника – значит отрицать свою цивилизационную миссию, дискредитировать саму идею лидерства. Но предложения, которые иногда звучат в качестве идеологического обеспечения реинтеграции на постсоветском пространстве, скорее являются эхом прошлого и горьким воспоминанием о былом величии, чем внятным представлением и твердым намерением установления величия в будущем.

Вариант насильственного объединения, экономического шантажа или политического принуждения требует в наше время немалых затрат – и не только материальных. В этой связи именно ответственный подход к кооперации самостоятельных и способных субъектов может быть лучшим и единственным выходом, общим спасением перед лицом опасностей глобального цивилизационного кризиса.

Споры о том, кто главный, могут повергнуть весь континент в руины, как нередко бывало. От зрелости в этом вопросе белорусских, российских, украинских, казахстанских, европейских элит зависит общее будущее. Хватит выяснять, кто на какой ветке сидит: кто выше, кто ниже; кто младше, кто старше; кто толще, кто тоньше – пора перейти к определению общей миссии, больших целей и проектов по их реализации. Что, в свою очередь, должно превратиться в частные ролевые установки для каждого участника, в соответствии со способностями и потенциалом.

Архитектура континентальных проектов

Хотя ситуация, в которой Беларусь (как и Украина, и Казахстан) имеет субъектность, кажется разрушительной для приверженцев «единой и неделимой России», многосекционная политическая конфигурация более устойчива и стратегически выгодна для всего региона и для будущей России в том числе.

Не всегда «разделение» означает «разрушение». Две опоры – гораздо более устойчивое основание, чем одна, хотя они и требуют дополнительных затрат на координацию. В случае получения судном пробоины два объема – это более плавучая конструкция, чем один объем. Даже две взаимоуничтожающие субстанции, вода и огонь, могут производить полезную работу, если встречаются в правильном устройстве – паровой машине.

Наличие многосекционной политической системы может мешать чьим-то рейдерским амбициям, но способно стать преимуществом в преодолении общего кризисного состояния. Беларусь именно в силу наличия и государственной, и мировоззренческой границы не увязла во внутренних российских проблемах: в борьбе «белых» и «красных», либералов и государственников, разных групп интересов, болезненных межэтнических конфликтах (они у нас не отсутствуют полностью, но выражены значительно слабее). Именно поэтому Минск способен иметь собственное мнение и готов формулировать предложение о целях и формах континентальной интеграции. Оно опиралось бы не просто на опыт политизированной интеллектуальной группы, как случилось бы с такой инициативой в России, а на имеющее немалый вес белорусское государство.

Почему глубокая общность на генетическом и этническом уровне или культурная среда с единым базисом должны автоматически подразумевать монотонность административной системы? Не является ли такой взгляд данью интеллектуальной инерции, слепым подражанием привычным, интуитивно понятным шаблонам, ведущим происхождение еще из Средневековья? Эволюция политической структуры общества – гораздо более высокочастотный процесс, чем культурные или генетические изменения. Несомненно, одно должно быть согласовано с другим, но пытаться отбросить различия в динамике и качестве процессов – значит терять и тактическое, и стратегическое управление. Согласование совместной деятельности через наднациональные органы – неизбежность и необходимость, но архитектура управления должна строиться на принципах, которые соответствуют реальной геополитической и культурной конфигурации, а не ностальгическим канонам.

Передача части властных полномочий в наднациональные центры, централизация и децентрализация – не просто передел добра среди элит, противоречия «сепаратизма» или «империализма». Это вопрос эффективности континентальной архитектуры. Социальная и геополитическая инженерия интеграции должна базироваться на рациональных положениях в рамках больших проектов, а не на исторических претензиях (как «государя-властителя», так и «угнетенной жертвы») или сиюминутных меркантилистских соображениях.

Уязвимость централизации состоит в том, что поражение центра ведет к параличу на периферии. Сильная сторона централизации – возможность иметь стратегическое видение, осуществлять масштабные проекты, координировать общие усилия. Как компенсировать слабую и развить сильную сторону в интегрированных геополитических системах? В этом состоит инженерный вызов, с которым столкнулись архитекторы Евразийского союза.

Выращивание субъектов и право народов

Внутреннее разнообразие интегрированных геополитических систем неустранимо и должно стать фактором силы, а не слабости. Этого невозможно достичь, если игнорировать следствия этнических различий для политики и государственного устройства. Именно на ущемленном чувстве национального достоинства малых народов играют деструктивные силы внутри России. Именно на страхах перед российским империализмом играют противники континентальной системы безопасности с участием Российской Федерации. Нейтрализация самой возможности такой игры состоит в том, чтобы рассматривать созревшие для геополитической ответственности народы в качестве субъектов геополитического действия; в том, чтобы предусмотрительно и сознательно выращивать таковых, прежде чем скованный до поры до времени этнический потенциал начнет сам разрывать тело государства.

Если общество устремлено к сознательному развитию, оно должно управлять эволюцией и частей, и целого. Из закономерного процесса эволюции нельзя изъять феномен формирования новых субъектностей и даже новых этносов. Закрывать на это глаза, пытаться выкорчевать ростки, дабы сохранить тактическую стабильность – значит подрывать собственную стратегическую устойчивость и лишать себя будущего. Гораздо более разумным и дальновидным представляется принять вызов истории и управлять эволюцией там, где нежелательны революции. Революция – потеря управления, результат косности взглядов и моральных норм, ригидности и неповоротливости социальных и государственных институтов, которые могут перейти в новую, затребованную временем форму только через насилие и общественные потрясения.

Концепт «права народов на самоопределение» в перспективе сознательного развития представляется сомнительным и незрелым, а в известных случаях – просто деструктивным. Незрелость проявляется в однобоком фокусе, исключающем установление ответственности народов за самоопределение. Эта однобокость позволяет любым сепаратистским капризам обрести международную легитимацию, хотя бы потенциально. Очевидно, что ни одна империя или федерация, какие бы благие речи о правах народов ни звучали, не будет поддерживать сепаратизм у себя дома. Но она способна поддержать сепаратизм у геополитического противника. Для Госдепартамента США независимость чеченского народа и независимость Техаса лежат по разные стороны линии добра и зла, и компромиссов здесь быть не может. Двойные стандарты, лицемерие и «тонкая» игра возвращаются бумерангом к главным игрокам. К тому же это дискредитирует международное право, лишает его смысла, заставляет служить камуфляжем для чьих-то геополитических маневров.

Найти выход из тупика поможет управляемое развитие и требование ответственности этнических коллективов, стремящихся к самоуправлению и обретению субъектности. Если вернуться к метафоре «возраста независимости», желание быть не как все, жить как хочется и красить волосы в зеленый цвет для здорового растущего человека нормально, но уместно только в пубертатный период. Далее должна прийти ответственность за свою роль в обществе, за близких и общее дело, оформиться общезначимая жизненная задача, через которую реализуется личный потенциал и способности, данные свыше. Осознание причастности к этносу, нации, цивилизации должно вытеснить сконцентрированность на личных удовольствиях и неудовольствиях.

Чтобы удовлетворить претензию на субъектность, этнос должен продемонстрировать не только инаковость на общем фоне, но и внутреннюю деятельную организованность, способность формулировать ценности и выражать смысл своей субъектности в политической и цивилизационной структуре. Для федерации новый ответственный член, осознающий свою роль и несущий ответственность за ее воплощение в жизнь, только повышает внутреннюю устойчивость. И именно такой поворот событий соответствует смыслу «федерации», в отличие, например, от унитарной монархии. Но для этого интегрированной политической системе нужны ясные стратегические цели, долговременный проект развития и эффективные органы федерального управления.

За пределами интеграции

Наднациональные органы Евразийского союза должны в перспективе стать не просто модераторами экономических споров или территориальных администраторов, но и возложить на себя куда более ответственную роль координаторов развития – регионального и общеконтинентального. Для легитимации такого положения в условиях многообразия обществ и государств требуется глубокое обоснование. Необходимы идеи, которые найдут отклик в этническом самосознании народов Северной Евразии при всей их несхожести. Только тогда интеграция состоится и приведет к новой устойчивости.

Для обретения перспективы нужно выйти за рамки интеграции как процесса. В дезинтегрированной политической и экономической системе восстановление связей и создание структур – это, несомненно, важная цель и задача. Но следует ясно осознавать, что целью процесса является не просто некая «интеграция» или единство само для себя. Внятное определение конечного состояния, установление целесообразности уже не самой реинтеграции, а смысла существования единого организма, который должен получиться в случае ее завершения – вот маяк, который поможет пройти через все сложности и перипетии, не сбившись с пути.

Определение цивилизационной миссии народов Северной Евразии в общем планетарном доме призвано стать основой и цементом для построения дома континентального. Миссии, выходящей за пределы интеграции и исторических противоречий между ее субъектами. А также за пределы противостояния Запад–Восток, которое разламывает Северную Евразию на конфликтующие меридианы и которое интеграция стремится преодолеть.

Такой связующей и целеопределяющей силой, естественным и органичным основанием для построения континентального евразийского объединения является идея Севера – философия единства народов Северной Евразии, стоящей на следующей ступени общности после идей объединенной Европы и русского евразийства. Эта идея уже полвека отдается эхом в различных геополитических проекциях: блок «Европа–Евразия–Япония» Карла Хаусхофера, определения Жана-Франсуа Тириара («На Дальнем Востоке геополитические границы Европы совпадают с границами России») и археофутуристичная концепция «Евросибири» Гийома Фая. Развитые на основаниях живой многовековой традиции, подобные концепции могут стать идейным наполнением и Евразийского союза, и интеграции «от Дублина до Владивостока», которая также обретает зримые очертания.

Анахроничность реформистского дискурса

Термин «реформатор» и реформистский дискурс в целом в ХХI-ом веке окончательно стал анахронизмом. Если во времена Лютера «реформа» означала переход от одной стабильной общественной конфигурации к другой, то уже в ХХ-ом веке изменения социальной формы стали насущным делом каждых 10-20 лет, их стал провоцировать экспоненциальный цивилизационный рост.

Даже если «реформа» всего и вся в обществе и не нужна ежегодно, то как минимум каждые десять лет нужно перестраивать какую-то социальную сферу. А следующие десять лет — готовиться к новому перестроению. Сфер этих уже много и они сильно связаны даже внутри некоторого отдельного социума. А если вспомнить про то, что общества глобально переплетены, и если где-то потянули, то в другом  месте обязательно напряглись, то картина ещё более усложняется.

В результате этого «реформаторский» дискурс стал бессмысленной демагогией политиканов, апеллирующих к «реформе» только в той степени, в какой это помогает им в борьбе за кресла. Общества нуждаются в постоянном, непрерывном, системном адаптивном управлении, а не в осколочных «реформах» — и это реальность для политиков, занятых практикой.

Эта необходимость пост-индустриального мира в свою очередь изменит и модерновые методы организации управления,  неповоротливые «парламенты», неуклюжие «выборы» и всю структуру «политической сферы».

Об интеллектуалах

В любом обществе, в том числе в белорусском, есть социальная страта, люди из которой привыкли кичиться собственной интеллектуальностью, только на том основании, что отучились на гуманитарных факультетах, позащищали кандидатские-докторские, начитались массово книжек и способны связать пару слов с умным видом. Ну и ещё прошли тест на IQ, получив в результате over 9000.

Стоит напомнить, что интеллект нужен живым существам не столько для того, чтобы связывать слова, а для того, чтобы связывать действия. Действия, разорванные временной, контекстной или интерсубъективной границей. Именно данное требование сделало из обезьяны интеллектуальную обезьяну, способную обхитрить, убить или обучить более глупых сородичей, эту масштабную границу преодолеть неспособных.

Это потом, когда разум сумел обеспечить относительно сытную жизнь, обезьяна с кое-как развитым интеллектом сделала из инструмента действия погремушку для досуга, а в обществе выделилась страта досужих соловьёв, выводящих прекрасно выстроенные и энциклопедически богатые бесполезные трели. Кажется, иногда эту страту называют «интеллигенцией».

Какие действия увязывают такие «интеллектуалы» своими словесами? Какие поступки должны следовать из слов? Когда начинаются движения перьями, смотрите внимательно.

Конец игры, начало игры

Глобализационный чемпионат завершился. Победители известны. Он проходил по правилам геополитики — «географический ландшафт, как судьба, и захват территории, как цель и средство». Можно констатировать с известными оговорками, что вся имеющаяся территория захвачена. Глобальная империя выстроена. Всё, вопрос закрыт. Все, кто играет в эту игру дальше, по тем же правилам, с теми же целями, с надеждой переиграть, не понимают, что уже началась совсем другая игра.

В ней — «когнитивный ландшафт, как судьба и управление сознанием, как цель и средство».

По сравнению с этой игрой, с борьбой за сознание, предыдущая выглядит так же, как выглядит борьба за территорию по сравнению с борьбой за самок. Тот зверёныш, который однажды перестал тупо отбивать у соседей самок и перешёл к построению контроля за выпасом и ресурсом, автоматически однажды получил и самок. Тот, кто захватит когнитивный ландшафт, получит и географическую территорию. В этом космосе другие законы.

Чем позже это поймут всяческие пылкие борцы, тем меньше у них будет шансов в Следующей Большой Игре. И даю 100 железных процентов, 200 железных процентов, что никто из переозабоченных всяким модерновым барахлом, вроде независимости или исторической правды никогда не поймёт правил и инструментов этой игры. И близко не подойдёт.

Высунув язык, мальчики бегают за вкусной самкой по чужой территории. Не видя этого, не понимая этого. И когда их берёшь за шиворот и пытаешься развернуть лицом к наступающему времени, они кусаются и орут «Простым людзям патрэбна самка! Аккупант, дай сэксу!»

Вам кранты. Вы уже мертвы, даже несмотря на иллюзию близкого оргазма. Никого не интересует, догоните вы эту самку или нет, ибо уже выстраивается инфраструктура управления пастбищем. Там будут выгуливать вкусной синтетической травой и убивать электрошоком, возможно безболезненно, а не учить поднимать голову болючей палкой.

В завершение этого.